– Я расслышал! – воскликнул Маков. – Но никак не мог предположить, что вы осмелитесь… вы, связанный с террористами… вот так, запросто, остановить меня на улице…

– Другого случая может уже не быть, – голосом, от которого Маков невольно вздрогнул, сказал офицер. – Я многих знаю. И террористов, и царедворцев. И многие их тайны мне тоже хорошо известны.

– Откуда же? – удивился Маков.

– Мой брат – террорист.

Маков даже руками слегка развёл от изумления.

– Вы хотите сказать… – наконец сообразил он, – что и вашему начальству об этом хорошо известно?

Офицер промолчал, но смотрел пронзительно и строго.

– Боже… – прошептал Лев Саввич. – Значит, и гвардия втянута в это… в этот…

Он замолчал, не в силах выговорить страшного слова «заговор ».

– Нет, – сказал офицер. – Гвардия в стороне. Но заговорщики есть, конечно, и в гвардии.

Он обернулся к даме, потом быстрым взглядом окинул улицу.

Потом внезапно наклонился к Макову и отчётливо выговорил:

– Мой вам совет: прекратите своё расследование и уезжайте. На дачу, в Крым, в Карлсбад, – куда угодно. Или… Или срочно подавайте в отставку. Уверяю вас, ее примут с радостью.

Маков так удивился, что не успел ответить. А когда собрался с мыслями, парочки уже не было: офицер со своей дамой свернул за угол. Маков лишь успел заметить, как они садятся в пролётку.

Супруга Елизавета Яковлевна встретила Макова чуть не на пороге. Лицо её было надменным, что совершенно не соответствовало фривольному наряду: она была в лёгком бледно-розовом платье, приподнятом выше колен, и в фиолетовых чулках. Видимо, этот наряд был только что получен из французского магазина.

– Лев Саввич! – строго, с оттенком презрения, сказала она. – Потрудитесь объяснить, что вы ещё натворили?

– Ещё? – повторил Маков. – Ещё я хотел застрелить сегодня французского посланника. А что?

Елизавета Яковлевна фыркнула, и небрежно подала ему распечатанный конверт; сургучный герб был обломан.

Маков нахмурился, взял письмо:

– Кто дал тебе право вскрывать служебные письма?

– Никто! – гордо ответила жена. – Вы лучше загляните, что там про вас пишут!

– Непременно загляну! – со злостью ответил Маков и направился в кабинет.

Супруга крикнула вслед:

– И не надо на меня повышать голос! Я не у вас в министерстве служу!

Она успела захлопнуть за собой дверь в гостиную до того, как Маков достиг кабинета.

«Стерва! Стерва и есть!» – подумал Маков.

Он вынул письмо из конверта, прочитал первые строки – и ноги его подкосились.

Из Особого присутствия Сената сообщали, что против Макова начато производством дело о растрате в миллион рублей.

К письму была приложена записка сенатора Евреинова, давнего знакомого Льва Саввича.

«Не беспокойтесь, Лев Саввич, – писал Евреинов. – Я положительно уверен, что это какая-то ошибка, либо чья-нибудь пакость. Сегодня же переговорю с министром юстиции Паленом и Фришем, думаю, всё быстро объяснится. Искренне ваш…»

Маков присел на краешек дивана. Чёрта с два всё объяснится. Скорее, наоборот: всё ещё больше запутается…

Но миллион! Боже, откуда такая сумма? Они с ума сошли!..

Однако внутренний голос подсказывал: нет, не сошли. Вспомнилась дерзость ротмистра: «Вы сами себя и убьёте». Понятно, ротмистр говорил с чужих слов. И всё же, каков нахал! Сказать такое генералу!.. Это какую же уверенность в собственной силе надо иметь! Дрентельн? Нет, что Дрентельн! Исполнитель, служака! Всё это ползёт из Аничкова дворца… Ядовитый туман… И многие, многие уже надышались им, отравившись призраком вседозволенности.

Царь слишком либерален. Царь выпускает власть из рук. Царю можно безбоязненно угрожать. Его даже можно попытаться убить… Председатель кабинета министров Валуев однажды в частном разговоре заметил: «Государь – старая развалина. И это сейчас, когда нужно проявить решительность, волю и характер!»

Валуев… Кстати, интересно, Валуев – тоже среди НИХ?

Сколько раз Маков слышал такие разговоры! И – вот оно, свершается. Всю столицу заполнил сумрачный яд измены. Не к кому обратиться, некуда пойти. А государь отдыхает в Ливадии, и, похоже, не отдыхает, – отсиживается, пережидает, выжидает…

Против ожидания, цесаревич сразу же принял Макова.

Александр Александрович был не один – в кабинете присутствовал и Победоносцев: скромно сидел поодаль, у застеклённых массивных шкапов с книгами.

Цесаревич, как всегда, был откровенен до грубости. Едва поздоровавшись с Маковым и предложив ему кресло, он сказал:

– Лев Саввич, чего вы от меня хотите? Против вас начато расследование. Пока дело не будет закончено, я ничем вам помочь не смогу.