«Од-на-ко! – подумал Константин Петрович. – То ли святая простота, то ли всё же и вправду дура…»

– Это ничего-с. Не беспокойтесь. Я распоряжусь, – пробормотал Константин Петрович. – Вы будете получать пенсион. Цесаревич уже выразил своё сочувствие. Получать вы будете пожизненно весьма значительную сумму из государственных средств… А сейчас – простите, не могу более задерживаться. Дела-с.

Он поклонился вдове, отошёл к гробу, постоял. Глянул на увеличенный и потому слегка размытый снимок с чёрной лентой.

М-да… Доигрался наш честный Маков. Ну да Бог ему судья, и земля – пухом…

Он искоса оглянулся на вдову: на этот раз она действительно плакала. Плакала совершенно беззвучно. Слёзы крупными горошинами катились по щекам, смывая пудру, затекали в углы рта. Вдруг стало понятно, что эта женщина уже очень не молода…

Константину Петровичу стало зябко. Он поёжился, чувствуя себя так, словно только что обидел дитя.

Да, именно дитя… И обидел тяжко, страшно. И непоправимо.

Он вернулся к Елизавете Яковлевне. Наклонился:

– Ваш муж был прекрасным… и честным человеком, – сказал он.

«Честным» – это слово сорвалось с губ случайно. Константину Петровичу и вовсе стало нехорошо.

Он нахлобучил шляпу и молча устремился к выходу. Но слова, громко сказанные Елизаветой Яковлевной, догнали его. У неё оказался бархатистый, глубокий голос. И этот голос услышали, конечно, все, кто находился в зале:

– Так вы за это его и убили? За то, что он честным был, – да?

Это услышали все.

Кроме мёртвых.

Победоносцев сел в карету, приказав кучеру:

– В Аничков!

И глубоко задумался.

«Мадам Макова – ещё один случайный элемент. И, кажется, нежелательный. Интересно, что ей известно? – размышлял Победоносцев под стук колёс и топот копыт. – Говорят, что близости между супругами не было; стало быть, о своих служебных тайнах Лев Саввич ей не говорил… Но откуда же тогда – «За это вы его и убили?»…

Конечно, глуповатая, вздорная баба. Да и момент такой, что могла ляпнуть что угодно. Но ведь сказала то, что сказала. И голос… Очень странный голос.

«Знает! Всё знает! – внезапно понял Константин Петрович. – А если не знает, то догадывается… Ох, прости Господи… Только не это…»

На кладбище поехали и вовсе немногочисленной компанией – человек восемь.

«Нелюди!» – думала Елизавета Яковлевна, которая ехала вслед за катафалком в министерской карете, по случаю похорон перевязанной чёрными гирляндами.

Когда въезжали на территорию монастыря, мать-игуменья вышла навстречу.

– Благодарю вас! – сказал распорядитель похорон.

– Да за что? – игуменья смотрела сурово. – Это ваши, мирские заботы. Суета… Монастырю заплачено, место выделено… Бог вам судья.

Какой-то мужик, по виду – деревенский, – остановился, увидав катафалк.

– Кого хоронят? – осведомился он у другого прохожего, господина в сером пальто. Господин стоял, сняв шляпу, и мужик принял его за кого-то, кто имеет отношение к покойному.

– Генерала, – ответил господин.

– Врёшь! – воскликнул мужик. – Генералов здесь не хоронят! Генералов-то в Лавре хоронят! Мы знаем!

– Земля что в Лавре, что в чистом поле – всюду одна, – обронил господин.

Надел шляпу, заложил руки за спину, и пошёл своей дорогой.

Мужик долго глядел ему вослед, сдвинув крестьянскую шапку на лоб и почёсывая затылок.

Когда гроб опускали в могилу, издалека донёсся громовой раскат.

– Гроза, что ли? – спросил кто-то.

Все стали задирать головы, оглядывать небо. Небо было безоблачным.

– Или пушка с крепости? Наводнение? Или холера вернулась? Вот уж пришла беда – отворяй ворота…

Возле гостиницы «Астория» творилось несуразное: одни бежали прочь от неё, другие – к ней. Свистели городовые, издалека доносился приближающийся звон колокольцев пожарной команды.

В третьем этаже гостиницы окно было выворочено, стена вокруг проёма покрыта копотью. Чёрно-серый дым валил наружу.

– Ну-ка, раздайся! – командовал полицейский чин. – Дайте дорогу пожарной команде!

Приехал градоначальник генерал Зуров.

Выйдя из кареты, ринулся в гостиницу с толпой полицейских. Ему навстречу бежал обер-полицмейстер Дворжицкий. Его лицо было испачкано копотью, он доложил: