Джулька – невероятных размеров кудлатый пес, – лежал в стайке, на старом половике.

– Его сюда папка перевел, – шепотом пояснил Алешка. – В будке-то холодно, вот он и перетащил.

Он шмыгнул носом и добавил почему-то:

– Один-то я бы не смог.

– Ты папку просил? – спросила строгим голом Аленка, поглаживая громадный лоб Джульки.

– Ну. Долго просил. Он даже в меня поленом кинул. Матерился – страсть. А потом пошел посмотреть. Видит, – подыхает собака-то. Ну, ему жалко и стало.

– Надо было врача вызвать, – тем же строгим голосом сказала Аленка. – Он ветеринар называется.

– Вете… ранар? – удивился Алешка.

Подумал, шмыгнул.

– Не. Соседи обсмеяли бы. В прошлом году у Хоничевых Кабысдох сам сдох, безо всякого этого ветаранара.

– Ве-те-ри-нар! – строго повторила Аленка.

– Ну… Я и говорю… – кивнул Алешка. Ненадолго задумался, наклонив голову набок.

– Вообще-то папка у меня добрый, ты не думай, – зашептал Алешка. – Даром, что дровами кидается. Ну, или выпьет когда, придирается.

Аленка оглядела уютную стайку.

– Я ему это… старого сена с чердака притащил. Чтоб мягше было. А сено осталось, еще когда папка коз держал. Я однажды вечером поссать побежал – а мимо стайки же. А тут луна. Гляжу – из стайки чертова морда глядит! Черная, рогатая, с бородой! Козел, значит. Высунулся, – и глядит!

Он поежился, шмыгнул, неумело приспосабливаясь, следом за Аленкой, поглаживать могучий лоб Джульки, покрытый вялой мокрой шерстью.

– В общем, до сортира я тогда не добежал, – честно добавил он.

– Да ладно тебе про козлов-то… – поморщилась Аленка.

Наклонилась к Джульке совсем низко, заглянула в слезящиеся глаза. Пес через силу попытался лизнуть ее в руку.

Аленка склонилась еще ниже. Алешка подумал – она его целует. Потом понял, – шепчет что-то. Он молчал, – боялся, что помешает.

Внезапно по огромному телу пробежала судорога. Пес вытянулся, задние лапы заскребли по соломе.

И вдруг затих.

– Помер! – ахнул Алешка. Открыл рот, и по лицу его, смешиваясь с соплями, побежали слезы.

Аленка еще раз погладила недвижимую голову пса. Деловито поднялась, оглядела собаку.

– Ты его не корми пока. Только воду на ночь оставь, – сказала строго.

– Чего? – слезы у Алешки мгновенно высохли.

А Аленка уже выходила из стайки в светлый снежный день веселой деловой походкой.

Алешка заторопился за ней.

– Чего ты сказала-то, а? Он же помер, а?

Аленка повернулась к нему.

– Он живой. Только поспать ему надо, одному побыть. Он сейчас там, в другой стране, где мертвые собаки.

Алешка раскрыл рот и глаза так широко, как не раскрывал никогда в жизни.

– Игде? – шепотом спросил он.

Аленка мельком взглянула на него, покачала головой.

– Не знаю. Но к утру Джулька обязательно вернется. Так что воду поставь, и папке накажи в стайку не заходить. Даже если услышит что-то.

– Ну да! Послушает он! Увидит – мертвый, и на помойку за переезд стащит…

– А ты ему скажи, чтоб не трогал. Скажи, пусть завтра стащит! Ты говорил, он у тебя добрый.

– Ага, добрый… Как поленом огреет…

– Папки должны быть добрыми, – наставительно сказала Аленка.

Они уже вышли за ворота и брели по переулку, горбатому от сугробов.

– Вот у меня папка – добрый.

Алешка опять удивился.

– Так у тебя же нет папки! Слышь? Мне мамка говорила!

– Папки у всех есть, – сердито отозвалась Аленка.

Алешка неуверенно согласился:

– Ну да, конечно… Только они потом иногда деются куда-то.

– «Деются»! – передразнила Аленка уже совсем сердито. – Мой папка никуда не делся. Он… он… Он на войне, понял?

– Понял! – радостно подтвердил Алешка, хотя ничего не понял: но простой и жуткий аргумент, что папка Аленки, оказывается, на войне, огрел его по голове, не хуже того самого полена. – А я-то всё думаю: и куда твой папка делся? Как летом тебя сюда привез, – так и с концом. Поминай, как звали.

– Ладно, – Аленка вздохнула. – Я домой пойду. Баба хватится – искать выйдет.

И пошла в своей продранной на локте фиолетовой курточке, которая уже стала ей короткой. Тонкие ножки осторожно и плавно переступали по белому снегу.