Милицейский наряд приехал сравнительно быстро: спустя всего два часа после звонка бабы Маруси. Все это время Рупь-Пятнадцать, как часовой, проторчал на помойке над найденной человеческой рукой, закоченевшей и будто бы указующей грозным перстом на невезучего Рупь-Пятнадцать. Старуха, матерясь, как грузчик, – или, в данном случае, как железнодорожник, – пыталась его звать обогреться, потом плюнула, заперла сторожку, и отправилась домой, рассудив, что если «им» надо – так сами найдут. А у нее еще изба не топлена.

Наряд был из райотдела вневедомственной охраны. А в охрану щуплых да необстрелянных не берут. Туда на работу в очередь стоят. А отбирают строго: одних гренадеров.

Два здоровенных усатых мужика в коротких полушубках, которые казались им маловаты, увешанные дубинками, рациями, пистолетами, наручниками, газовыми баллончиками, – с трудом вылезли из райотдельского «жигуленка». У одного, который был постарше, был даже короткоствольный автомат. Они посветили фонариками, поискали остальные части тела. Заставили Рупь-Пятнадцать отгрести часть мусора и нечистот. Рупь-Пятнадцать с обреченным вздохом принялся ковыряться в дерьме. Причем, заметил он про себя, не в своем, – в цыганском. Но протестовать, жаловаться было бесполезно. Рупь-Пятнадцать давно уже знал, что вся жизнь – штука совершенно бесполезная и никчемная, и поэтому больше не удивлялся бессмысленной несправедливости мира.

Милиционеры отошли к машине и стали писать протокол.

– Тебя как зовут?

– Рупь-Пятнадцать.

– Рупь-Пятнадцать ты знаешь где? У магазина, – сурово ответил милиционер. – Фамилию давай. Ишь, «Пятнадцать». Долларовый миллионер, мать твою. Фамилия-то есть?

– Уморин.

– Чего? – не поверил полушубок.

– Уморин, – внезапно застеснявшись, повторил Рупь-Пятнадцать.

– Ну ладно, Уморин-Пятнадцать-Копеек… Или, лучше сказать, «Уморин – Зоркий Глаз». Гм… А дальше?

– Чего «дальше»?

– Ну, Уморин, так Уморин, уговорил. А дальше-то как? Имя, отчество?

– А! – сообразил наконец Рупь-Пятнадцать. – Павел Юрьевич. Вроде… Тысяча девятьсот семьдесят второго года рождения. Вроде. Место рождения – станция Мамочка.

– Тьфу на тебя! – захохотали оба милиционера. – Повезло тебе, гляжу, с самого рожденья. Так и живешь везучим. Паспорт есть?

– Есть. У цыгана… Ну, у хозяина.

– Понял, – согласился тот, что писал протокол. – Придется заехать и к цыгану. Он у тебя чем занимается? Еще нарвешься на наркоту.

– Не! – обрадовано сказал Рупь-Пятнадцать. – Мой цыган правильный, наркотой не торгует. Он лошадьми торгует.

– Ворованными?

– Не! Что ты! Он в деревне их держит, в Малиновке. А сюда привозит торговать.

Про торговлю самопальной водкой, которой занимались три дочери цыгана, Рупь-Пятнадцать предусмотрительно промолчал.

Старший повернулся к напарнику, кивнул на находку в снегу, все еще зловеще указывавшую в небо:

– А эту хренотень куда? Не сторожить же её тут.

Второй полез в машину, начал переговоры по рации.

А спустя полчаса вокруг помойки стояли уже несколько машин, и множество людей, чертыхаясь, скребли лопатами, долбили ломами. Нашли ногу, а дальше, у самого железнодорожного тупика – окровавленные части тела.

– М-да… – сказал эксперт-криминалист. – Это не маньяк. Даже у маньяков таких зубов не бывает.

Сначала по дворам прошли хмурые люди в форме. Представлялись участковым и его помощниками. Они переписали всех жителей – не только прописанных, но и тех, кто жил без прописки. Таких здесь было немало: кто снимал комнату или дом, кто жил вместо прописанных здесь родственников, а кто, как гражданин Уморин, и вовсе бомжевал в батраках.

Но почему-то особенно люди в форме интересовались собаками. Переписали всех хозяйских, спрашивали, много ли здесь бродячих.

– А как же не много! Очень много, – сказала Аленкина бабушка, обрадованная возможности поболтать. – Тут же у нас с двух сторон железная дорога, дома брошенные, на той стороне и вовсе здания кирпичные, пустые. Наркоманы там бывают. Вы бы их переловили. А то страшно ходить стало с трамвайной остановки – там конечная трамвая, так мы через рельсы-то, мимо этих пакгаузов. Идешь и боишься, мало ли что наркоманам в их дурную башку придет. Вот вы бы их…

– Да мы их и так ловим, – поморщился милиционер. – Сегодня их оттуда выгоним, а завтра они снова там. Сторожить их, что ли? Да и дома эти не наши – линейного отдела… Вы нам про собак, бабушка, давайте.

– Про собак? Вот я и говорю… – она приостановилась и закончила почти сердито: – Чего про собак-то рассказывать? Они никому не мешают. Лают, да не кусают. Да и не до того им в такую-то пору. Морозы-то вон какую неделю стоят. Я такие холода помню, когда еще до войны…

– Про собак, – устало напомнил милиционер. – Так-таки никого ни разу и не покусали?