Служба охраны поначалу охраняла территорию, технику, а потом втянулась в «дополнительные услуги», предоставляя крышу мелким предпринимателям, которым было легче платить налом, чем отчислять грабительский налог на уборку территории или переводить деньги «за услуги».

И сегодня вот так, постыдно, закончилось первое в жизни Лаврова боевое крещение.

«Посадят теперь», – подумал он. Всё старое припомнят. И землю под коттедж, за которую уплачены копейки. И то, что строила его «своя» фирма, тоже почти даром, по липовым платёжкам. И связи с предпринимателями из криминального мира… Да много чего, если захотят, вспомнят.

Но главное сейчас – всё же мальчишка. Теперь их жизни прочно связаны. Помрёт малец – и Лаврову конец.

Рифма! Мать её так…

Он подождал у забора. Услышал, что мальчишку лишь зацепило рикошетом, нахлобучил шапку и отправился к своей персональной машине – «Волге» с тойотовским движком.

Всё происходящее почему-то казалось ему сном. Он и двигался, как во сне. Мимо сугробов, заборов, деревьев. А потом почему-то оказался между двумя рядами жителей. Это были старики и старухи в телогрейках, овчинках, старых пуховиках. Старики и старухи смотрели на него молча, и Лавров всё глубже втягивал голову в плечи, пока подбородок не упёрся в галстук. «Ну, чего вылупились? – хотелось крикнуть ему. – Развели тут волкодавов! А они на людей бросаются. Хорошо ещё, что я попался. А если бы он девочку какую перепугал? Да она бы на всю жизнь заикой осталась!»

Народ молчал. Вообще, народ был какой-то странный, сонный, не в себе. И Лавров шёл как сквозь строй. Длинный переулок, падла. Еще кто камнем запустит. И поделом, дураку старому.

Внезапно ему навстречу двинулся какой-то странноватый старик с лицом, посеченным мелкими царапинами, и в невообразимой мохнатой шубе.

Он шел прямо на Лаврова, при полном молчании окружающих и в полной тишине. Даже вороны перестали каркать. Слышно было только сопение двух охранников из команды Лаврова, – они топтались сзади.

Старик остановился в двух шагах. Лавров тоже остановился.

Молча глядели друг на друга.

И вдруг Лавров почувствовал холодок между лопаток, и волосы слегка шевельнулись под шапкой.

Аленка протиснулась между двумя военными. Над громадным, поверженным телом Джульки на корточках сидел Андрей. Рукав его куртки был запачкан кровью. Но он не плакал, и даже сопли под носом высохли. Он сидел над псиной и гладил мощный покатый лоб.

Увидел Алёнку. Потеснился. Алёнка присела рядом.

Помолчали, потом Андрей покосился на неё. Спросил сдавленным шепотом:

– Теперь-то оживить уже не сможешь?

Алёнка промолчала. Глядела в выбитый пулей, вытекший глаз Джульки, в кровавую яму на месте глазницы.

– Никто его не оживит, – тихо ответила она.

Во двор ввалились Коля-собаколов с напарником.

Постояли.

– Родители-то дома?

– Не… – ответил Андрей, не оборачиваясь. – На работе…

Собаколовы потоптались.

– Ну, тогда, значит, подвиньтесь. Мы его заберем.

– Куда? – вскинулся Андрей.

– Ну, куда… На кладбище собачье.

Андрей поднялся, вытер нос. Оглядел Колю, военных, – всех, кто набился во двор.

– А хрена вам! – крикнул звонко. – Мы сами его похороним. Понятно? Верно, Алён?

Алёнка молча кивнула.

Потом она поднялась на ноги, снова прошла мимо всех, вышла в переулок и быстрым шагом пошла к Лаврову, стоявшему вдалеке спиной к ней.

– Аленка! Ты куда? – хриплым голосом крикнула заметившая её баба. Но Аленка только упрямо тряхнула головой, – так, что слетел капюшон и разлетелись в стороны светлые косички.

Она почти упёрлась в широкую мокрую спину генерала. Ткнула его пальцем. Генерал почувствовал не сразу, – всё смотрел, как завороженный, в глаза странного старика. А почувствовав, наконец обернулся.

Увидел Алёнку, слегка удивился. Повернулся совсем, даже на корточки присел.

– Тебе чего, малявка? – спросил как можно ласковее.

– Я не малявка, – хмуро ответила Аленка. Губы у неё задрожали. – Это ты Джульку убил.

Лавров прочистил горло, растерянно улыбнулся.

– Ну, так получилось, детка. А это твой пёсик?

– Это не пёсик! – дрогнувшим голосом – вот-вот разревется, – выкрикнула Алёнка. – Он умный был! Он никого ни разу не укусил. Шутил он так: выглянет через забор, когда незнакомый человек идет, – и гавкнет. Пугал только. Он шутил так, шутил! Мы его в санки запрягали и катались по переулку. Он радовался, и мы тоже. А иногда тоже шутил: разбежится, и санки хлоп! – набок.

Алёнка, наконец, не выдержала, заплакала. И сказала сквозь слёзы:

– А ты его, дяденька, насмерть. Прямо в глаз. И весь бок в дырах, кишки видно.