– Все там будем!

– А что, далеко ли сейчас царь? – спросил Генрих Штаден, обернувшись.

– Возле самого Новагорода, – тамошние монастыри зорит, – охотно ответил дьяк Коромыслов, недавно прискакавший от главного отряда Иоаннова войска.

– И богатые там монастыри? – с интересом спросил Штаден.

– Богатые… Да только наши, подмосковные, пожалуй, побогаче будут.

– И, однако же, Новгород большую торговлю ведет. И на Белом море, и на Ладоге, и через Плесков.

Дьяк промолчал. Не хотел объяснять немцу, сколько раз с Новагорода московские князья контрибуции брали, сколько раз самых богатых новгородцев зорили и в Понизовье переселяли.

– А там что? – Штаден кивнул на густой ельник, бежавший вдоль самой дороги.

– Да что… Лес да болото.

– А живет там кто? – не унимался немец.

– Почти никто и не живет. Места-то гиблые.

– Не, – вмешался Неклюд, опричный из боярских детей и главный помощник Штадена; такой же жадный. – Стригольники там живут. Прячутся.

– Это, что ли, язычники?

– Во Христа веруют, да неправильно, – недовольным голосом объяснил Коромыслов. – Еретики.

Штаден подумал что-то про себя, потом привстал в стременах и сказал:

– А что, ребятушки, не пограбить ли нам жидов-стригольников?

– Да разве с них что возьмешь? – пожал плечами дьяк. – Они нищенствуют: в том их вера. Дескать, Христос заповедал бедными быть. У них ни крестов золотых, ни икон в окладах…

– Там, где мужик своим трудом живет, пограбить всегда есть что, – рассудительно заметил Неклюд.

Генрих Штаден приостановил коня.

– А дорогу знаешь?

Неклюд пожал плечами.

– Изловим кого на дороге, аль на перепутье, – так и узнаем.

Деревенька широко раскинулась по холмистым берегам озерца, среди древних елей. Летом темный, почти черный ельник, подбегавший к самой воде, отражался в ней мрачными вытянутыми фигурами, похожими на древних идолов. А еще отражались в черной воде косогор и крепкие, по-северному добротные избы, с крытыми дворами, иные избы в два этажа. И отражались лодки, перевернутые на берегу.

И облака отражались. И птицы.

Но сейчас стояла студеная пора, озерцо замерзло, в проруби бабы полоскали белье, из труб вились дымки.

Штаден остановил коня на другом берегу озера; деревенька была видна, как на ладони.

Штаден поёжился.

– У нас это называется: три волчьих года. Три зимних месяца, значит. Волчье время.

– У нас в старых летописях тоже зиму зовут волчьим временем: «Бусово время», – сказал дьяк и гордо задрал голову – чуть шапка не свалилась; знай, дескать, наших.

Штаден посмотрел на дьяка, улыбнулся в усы.

– Ладно. Идём вокруг озера, с двух сторон. Неклюд – ты давай налево, а я справа зайду. Да чтоб ни едина ветка не хрустнула, и снег с дерева не посыпался!

– Знамо, – ответил Неклюд и повернул коня.

Бабы, полоскавшие белье, не видели, как черные всадники, прячась за обснеженными елями, крадутся двумя колоннами к деревне.

А когда заметили – поздно было: прямо на них по льду наскакал страшный бородатый детина, взмахнул саблей:

– Кто пикнет – голову снесу! Айда в деревню.

В деревне уже хозяйничали опричники. Штаден расставил вокруг караулы, чтоб никто не выскочил из окруженной деревни, добро не унес.

Сам спешился у крепкой двухэтажной избы с большим подворьем. Наметанным глазом уловил: живет тут либо какой жидовствующий поп, либо местный богатей.

Ворота были не заперты. Во дворе заливались яростным лаем здоровенные черные, с белыми подпалинами, псы. Штаден в сопровождении Неклюда и двух опричных вошёл во двор. Во дворе было чисто, опрятно. А на крыльце стояла женщина, и из-за её подола выглядывали трое детей.

– Неласково встречаешь, – сказал Штаден. – Зови хозяина.

– Встречаем всех по-разному, – ответила женщина мягким певучим голосом. – Кто с добром приходит – тому почёт. А кто вором – не обессудь.

Потом, помедлив, приказала мальчишке:

– Оська! Убери собак, – говорить мешают.

Мальчишка с готовностью побежал, загнал собак в хлев.

– А хозяина нету сейчас, – продолжала женщина. – Поехал в Торжок, воск да рогожу повёз.

– А! – сказал Штаден. – Тароват, значит.

Обернулся: