– Что ты, как зверь какой, – вполголоса сказала она. – Иди на лавку, я приберусь – приду.

Штаден застонал и проснулся.

Над ним стоял Неклюд, в холщовой рубахе, красный со сна. Держал в руке восковую свечку. Лицо его было встревоженным.

– Вставай, хозяин, – вполголоса сказал он. – Из Москвы верный человек прибыл. С дурными вестями. А Коромыслова – нет нигде. Исчез Коромыслов, пропал.

– Что такое? – Штаден приподнялся, мотнул головой и охнул от боли.

– Бежать бы нам надо, – сумрачно сказал Неклюд. – Слышно, царь опричниками недоволен. Грешили, мол, много, а грехи замаливать некому, кроме, значит, его самого.

Штаден приказал подать кафтан, накинул на плечи.

Сел к столу, сказал:

– Зови гостя.

Неклюд помялся, роняя капли воска.

– Может, опохмелишься?

– Это что? Это опять надо вино пить?

– Ну да. Легче станет!

– Нет. У нас это не в обычае. Зови, говорю!

А через час с небольшим, в самое глухое время ночи, выехали со двора Штадена двое саней. Сам Штаден сидел в кибитке, завернувшись в свое беличье одеяло и накрытый шубой с огромным стоячим воротником.

Следом за санями верхом скакал Неклюд и еще трое-четверо самых преданных опричников.

Отъехав версты три, остановились. Здесь был пригорок, и кто-то оглянулся, – ахнул.

– Пожар!

Штаден не без труда выпростал себя из-под шубы и одеяла, встал на снег. Далеко внизу, там, где осталась его деревенька, взвивались к небу языки пламени. Слышались треск и истошные крики какой-то бабы. С колокольни ударили в набат.

– Ну, брат, беда, – сказал Неклюд. – Неспроста это все.

– Почему?

– А поджог ведь кто-то. Может, мужики, а может, и сам дьяк.

– А для ча?

– Кто знает, что у него на уме… – Неклюд покачал головой в гигантской островерхой шапке с собольей опушкой. – И собака яму рыла – тоже неспроста.

– Куда едем-то? – спросил Неклюд спустя некоторое время.

Уже совсем рассвело, черный лес стоял стеной вдоль дороги.

Штаден молчал.

– Я так полагаю, что в Москву нам нельзя, – сказал Неклюд.

– Тогда – в фатерлянд, – ответил Штаден.

– Ясно. – Неклюд обернулся к спутникам и крикнул: – Значит, сворачивайте, братцы!

– Это куда? – спросил Штаден, высовывая голову из-под шубы.

– Неприметными дорогами поедем. В Литву.

– А ты знаешь, где Литва?

– Как не знать! – усмехнулся Неклюд. – Я уж там бывал: Феллин-город воевал…

– А-а! – сказал Штаден и снова сунул нос в шубу. Задремал.

Сани потряхивало – кони бежали шибко по едва видной, пробитой в глубоких снегах колее.

А потом пошли медленней, и Штаден, очнувшись, догадался: колеи не стало, заехали в глушь, в бездорожье. Тревожное предчувствие шевельнулось у него в душе. Он нащупал кинжал на поясе, пожалел, что ручница – так русские называли пистоли, – лежит в ящике, незаряженная.

– Ну, значит, всё, – раздался спокойный голос Неклюда. – Вылазь, нехристь тевтонская.

Штаден завозился под шубой, торопливо открывал ящик, доставал пистоль, пороховницу.

– Вылазь, я те грю! Не хочим шубу кровью мазать. Шуба-то не твоя, боярская, – с имения Лещинского.

– А? – сказал Штаден. – Здесь плохо слышно. Зачем шуба? Сейчас, сейчас…

Торопливо сыпал порох, вкатывал круглую пулю. Порох сыпался мимо, пуля не лезла в ствол.

Неклюду, наконец, надоело. Он нагнулся прямо с седла, откинул полог кибитки, вгляделся в темноту. Услышал шипение, треск… Почувствовав запах, отшатнулся.

Ослепительный огонь ударил его прямо в лоб.

Кони дёрнулись, понесли. Из-под снега вылетели какие-то птицы, испуганно квохча.

Кони провалились в сугроб по брюхо, ржали, бились. Кибитка завалилась набок.

Штаден выкатился наружу, всё еще сжимая в руке дымящийся пистоль. Увидел: Неклюд, раскинув руки, висел в седле головой вниз. Конь его стоял смирно. Троих всадников не было видно.

– Значит, собака к покойнику яму рыла? – тихо сказал Штаден. – Ты ошибся. Du hast aber Mist gemacht! Теперь мы знаем, кто о чем в Москву писал, Коромыслов-дьяк, или ты, верная царская собака. Du Arschoch! Du Drecksack!

Он встал во весь рост. Оглянулся. Кругом стоял черно-белый непроходимый ельник. Над ним металась, каркая, стая ворон. Штаден выругался. Далеко выбираться придется…

Он подошел к лошади Неклюда, кряхтя, сволок грузное тело с седла, бросил в снег. Взял лошадь под уздцы и повернулся, разглядывая следы, которые должны были вывести на дорогу.

Спиной почувствовал чей-то взгляд, и, ещё не оборачиваясь, понял, – чей.

Под ближней елью лежала серебристая, огромная, как медведь, волчица. Она зевнула черно-алой пастью. Потом поднялась, встряхнулась. И неторопливо пошла прямо к Штадену.