– Жри, говорю! Сегодня только рыба, завтра мяса добуду – у меня в лабазе припасы.

Тарзан из вежливости похлебал из чашки. Положил морду на обмотанные тряпицами лапы. Задремал.

А Степка, затеплив керосиновую лампу, сидел за столом и думал. Черный от загара лоб прорезали глубокие морщины. Степка вздыхал и качал головой.

– Однако, ничего не придумаю один. Надо Катьку звать. Она годами постарше, видела больше.

Катька пришла через несколько дней.

– Живой ещё? – сказала она вместо приветствия.

– Недавно чуть не помер. Однако даже в лодку с тенями сел, да потом очнулся.

Катька пожевала черными губами. Сняла старую доху, под которой оказалась телогрейка. Сняла и телогрейку, стащила пимы и блаженно вытянула ноги в чулках, связанных в одну иголку.

Ноги были толстые, искривленные.

– А я ходить плохо стала, – пожаловалась она. – Раньше, бывало, на лыжах до поселка за день добегала. А теперь и думать боюсь. Как до сельпо дойти? Мука кончилась, спичек мало, соли.

– Соли дам, и спичек дам, – сказал Степка. – Муки тоже дам, только у меня у самого мало.

Показал на Тарзана, который мирно дремал у них под ногами, спиной к печке.

– Вот показать тебе хотел.

Старуха внимательно посмотрела на пса.

– У таких, говорят, три глаза. Один на лбу, под шерстью. Он этим глазом духов видит.

– И я то же самое подумал, – сказал Степка. – Только не пойму, как он до Югана добежал, если городской.

– Откель знаешь, что городской?

– А ты погляди. Это он сейчас шибко худой, больной. А был-то, видно, что лошадь. И тайги совсем не знает.

Катька стала качать головой из стороны в сторону. Думать.

Степка молчал, ждал.

Наконец Катька сказала:

– Шкура у него плохая. Доху не сошьешь. Разве шерстяной пояс связать? А то что-то спина болит.

– Тьфу ты! – в сердцах сказал Степка, даже ногой притопнул. – Долго думала, – сказала глупое.

Тарзан поднял голову, внимательно посмотрел на Степку, на Катьку. Потом приподнялся, пошатываясь, и легонько зарычал.

Старики уставились на него.

– Это он на тебя, дуру, рычит, – сказал Степка.

– Ну, раз я дура, так пойду домой, – ответила Катька. – Даже муки не возьму.

– Тьфу! Опять дура! Я тебя для чего позвал? Муки дать?

– Не знаю, – Катька поджала сморщенные черные губы. – А только ругань твою слушать не хочу.

Степка сказал:

– Ладно. Ты сама видишь, пёс какой. Надо нам его судьбу узнать. Путь его выведать.

Катька молчала.

– Ну? – сказал Степка. – Ты шаманить умеешь?

Катька открыла рот, полный белых – своих! – зубов:

– Да что ты! Чего надумал! Я и не помню, какой шаман бывает!

– Ты же рассказывала, – твой отец шаманом был.

– Мой отец давно ушел. А бубен-унтувун и гишу студенты в музей увезли.

– Ишь ты! Какие слова помнишь! – восхитился Степка.

– И ломболон унесли. Какой шаманить! Язык свой забыла!..

Катька подперла морщинистую щеку черной рукой.

– Я ведь в девчонках два года с тунгусами прожила, под Турой. Их язык знала, – сейчас забыла. И слова это ихние. Своих не помню, однако. Старая стала.

Степка помрачнел. Потом лицо внезапно его посветлело.

– В тайге, слышь, тропы остались.

– Знаю, – отозвалась Катька.

– Засечки там на старых соснах.

– Знаю. Только по тем тропам давно никто не ходит.

– Мы разве знаем? – спросил Степка. – Тропа травой заросла, но эвенк так ходит – траву не примнет.

Катька покачала головой.

– Когда тут последний раз эвенк проходил, ты помнишь? И я не помню. Отец говорил – раньше они сюда часто ходили.

Степка упрямо повторил:

– А может, и сейчас ходят. Мы не видим – они ходят.

– Ну, пусть ходят. И что?

– У них шаманы еще есть. Они сильный народ, не такие, как мы.

– Теперь ты глупость говоришь, – покачала головой Катька. – Они тоже теперь в избах живут, телевизор смотрят. Диких-то тунгусов не осталось, поди.

И оба замолчали.

Трещали березовые поленца в печке. Гудело в трубе. За окошком было темно, и мороз наваливался на стекло всей своей мощной, тяжелой белой грудью.

– Ладно, – сказала наконец Катька. – На той стороне Лонтен-Я живет один тунгус. Далеко, а у меня ноги болят…