– Вот вы сказали: эпидемия, – подхватил Григорий Тимофеевич. – А у нас ведь тоже какая-то зараза появилась. Началось с собак, кошек, потом коровы стали дохнуть, а теперь вот – и люди.

– Наслышан-с, – коротко ответил доктор. – Железы припухшие?

– Что?

– Железы, говорю, у больных припухшие?

– М-м… – Григорий Тимофеевич неуверенно пожал плечами.

– Если припухшие – это может быть что угодно, – заявил доктор. – Например, чума.

– Чума? – обескуражено переспросил Григорий Тимофеевич и надолго замолчал.

Так и ехали молча по раскисшей от вчерашнего дождя дороге. Небо постепенно светлело, облака редели, и даже солнце пробилось сквозь них неясным рассеянным лучом.

– Ваш человек давеча сказал, что дети мрут? – наконец прервал молчание доктор, сосредоточенно глядевший прямо перед собой.

– Да, дети. Уже несколько младенцев умерло, и, кажется от одной и той же болезни. А вчера еще девушка разбилась.

– Девушка? – удивился доктор.

– Ну да. Девка, – с усилием поправился Григорий Тимофеевич. – Мужики вчера своими средствами с заразой боролись – «живой огонь» вызывали. А девку выбрали бабы, как самую красивую и безгрешную. Ну, она и зашиблась о бревно.

– Вот как, – неопределенно сказал доктор и снова надолго замолчал.

Наконец за поворотом показалась деревня. Солнце уже ясно сияло в небе, и желтая, еще не опавшая листва берез, поседевшие, но не потерявшие листьев ивы приятно радовали глаз. И деревня выглядела не замогильной сценой, как накануне, а вполне обычной, нормальной деревней. На гумнах стучали цепы, мычали коровы, скрипели ворота. Собаки лаяли, и вопили дети, и ругались две старухи у колодца.

Проехали первые избы и доктор сказал:

– Что ж, давайте сначала к девке. Где она живет, ваша красотка? Показывайте…

Григорий Тимофеевич хотел было обидеться на «красотку», но тут же вспомнил, что сам только что назвал Феклушу «самой красивой и безгрешной».

У дома Феклуши стояли Демьян Макарыч и местный священник отец Александр, рано утром вернувшийся из Ведрово.

Староста степенно поклонился гостям, доктор сухо кивнул и спросил:

– А поп тут зачем?

– Соборовать собрались, – ответил Демьян и кивнул на избу.

Вошли.

Феклуша лежала не в горнице, а за печью, за занавеской. Отец, мать и младшие дети выстроились посреди горницы, поклонились гостям. Никто не выглядел испуганным, но, тем не менее, Григорий Тимофеевич слегка нервничал.

– Ох, горюшко-то какое, – внезапно воющим голосом начала мать Феклуши. – Такая девка была, всем на зависть, краше не было в деревне, да вот, Господь распорядился…

– Не каркай! – мрачно оборвал ее отец.

Доктор быстрым взглядом окинул обоих, пробормотал:

– Ну, я, с вашего позволения…

И подошел к занавеске.

Григорий Тимофеевич двинулся следом, но мать Феклуши внезапно тронула его за рукав.

– Пусть дохтур смотрит, – сказала она вполголоса. – А только Феклуша не хотела, чтоб вы, Григорий Тимофеич…

– У нее лихорадка и сильный жар, – сказал из-за занавески доктор. – Она все равно ничего не слышит, так что можете смотреть.

Григорий Тимофеевич заглянул за занавеску.

Феклуша лежала в одной полотняной рубахе без рукавов. Её тонкие белые руки были сплошь синими от кровоподтеков. Половина лица распухла, чудовищно исказив его, искривив рот. Одного глаза вовсе не было видно, другой – в черной обводке, – был закрыт. На лбу растеклась огромная шишка с запекшейся кровью. Даже на расстоянии чувствовался исходивший от нее жар.

– Ну-с, дальше позвольте мне одному, – проговорил доктор и довольно грубо задвинул занавеску.

Григорий Тимофеевич неловко потоптался, мельком взглянул на хозяев – и вышел на воздух.

Демьян вполголоса беседовал с попом; мимо шла баба с коромыслом – и тоже остановилась, послушать.

Григорий Тимофеевич вынул папиросу, закурил, присел на лавочку у ворот.

– А что, барин, доктор говорит? – спросил Демьян, оборачиваясь. – Выживет девка?

– Жар у нее. В беспамятстве лежит.

– Жар – это ничего, – вмешался священник. – Жар пройдет, осталось бы здоровье. Переломов у нее, кажется, нет.

Григорий Тимофеевич молчал.

Отец Александр вздохнул:

– Вы, Григорий Тимофеевич, наверное, меня осуждаете…

– За что?

– За то, что не воспрепятствовал языческому обряду… Ей-богу, хотел, и даже уговаривал. Бесполезно.

Григорий Тимофеевич молча кивнул.

– Никиту Платоныча тоже жалко, – продолжал отец Александр.

– Кого? – не понял Григорий Тимофеевич.