«И сама, небось, голодная, и собаку заморила….».

Степка взял ржавую пилу, уложил одну сосну поперек другой и стал пилить. Через несколько минут разогрелся, скинул доху, потом – телогрейку, оставшись в одной старой клетчатой рубахе.

Через час под навесом высилась аккуратная поленница. Накидав на руку, сколько влезло, поленьев, Степка пошел к избе и заметил, как дернулась занавеска: Катька подглядывала.

Степка затопил печь, замесил тесто и принялся печь блины.

Катька еще полежала для порядку, потом с оханьем и причитанием слезла с топчана, начала помогать.

– Муки вот тебе привез, соли, чаю, – говорил Степка между делом. – А еще лекарства.

Катька помолчала.

– Твоим лекарством только собак лечить, – проворчала она.

– Твою собаку лечить не надо, – мирно ответил Степка. – Её кормить надо, однако. Рыбы сварить. Рыба всё лечит, и силу дает.

Катька подумала:

– Рыбы жалко, однако. Собака у меня сама кормится. Уж который месяц…

Степка плюнул про себя.

Катька наелась, напилась чаю. Громко отрыгнула и снова прилегла на топчан. Темное лицо у нее замаслилось, глаза превратились в щелки.

– Ну, говори, зачем пришел, – сказала она. – Так просто не пришел бы, однако.

– Шаманить хочу, Катька.

Катька приподнялась, и даже глаза-щелки раскрылись.

– Совсем на старости одурел?

– Хочу, однако, судьбу увидеть.

– Чью? Свою? – съязвила Катька.

– Пса, однако.

Катька окончательно проснулась, поставила искривленные толстые ноги на пол.

– Тунгусский шаман не помог – сам решил?

– Тимофей не шаман. Он и стойбища не помнит. Сторожем в поселковой школе работает.

– А пса ты куда дел?

– На винтолете в город отправил. С Коськой.

Катька смотрела на Степку во все глаза – дура дурой.

Наконец сказала:

– Ладно. Как шаманить будешь?

– В лесу, на поляне, костер сделаю. У костра и буду.

Катька вздохнула.

– Как плясать – не знаешь. Слов не знаешь. Как с духом собаки связаться – опять не знаешь. Как же в будущее смотреть станешь?

Степка не ответил. Вытащил из рюкзака самодельный бубен, колотушку, рогатую маску.

Катька следила за ним со всевозрастающим любопытством.

Вдруг сказала со вздохом:

– Ладно. Я бы сама пошаманила, – да ноги не удержат. Ты вот что. Ты будешь плясать, я в ломболон бить. Что увидишь – мне скажешь. Что я увижу – тебе скажу.

Она призадумалась, потом добавила:

– Эх, дурь-траву надо! Без нее трудно будет.

Степка вдруг хитро улыбнулся и достал из рюкзака чекушку водки. Показал Катьке: на дне бутылочки плавали выцветшие лохмотья мухомора.

– А вот еще – в костер кинем, – и из рюкзака появился туесок, наполненный сушеными грибами.

При виде водки Катька непроизвольно вздохнула. Проворчала:

– Зря только водку портил. Грибы можно и так пожевать.

Погода была пасмурной, безветренной. В лесу снег осел, пахло сыростью, хвоей и березовой корой.

Полянку выбрала Катька.

– Место хорошее, доброе. Я его давно знаю.

Она хотела добавить что-то еще, но промолчала.

Степка нарубил сучьев, надрал березовой коры, разжег костер. Когда пламя разгорелось, прибавил несколько сухостойных сосенок и толстых сучьев с высохшей старой березы. Открыл туесок и бросил сухие грибы в огонь.

Снег вокруг костра плавился, шипел, исчезая. Из-под снега проглянула прошлогодняя трава, бурые опавшие листья.

Катька бросила на вытаявшую землю кусок старой вытертой собачьей шкуры. С кряхтеньем, помогая себе руками, села, скрестила ноги.

Степка откупорил бутылку, отпил половину, передал Катьке. Катька приложилась с жадностью, выпила все, вместе с грибными лохмотьями и даже облизнулась.

– Начинать, что ль? – неуверенно спросил Степка.

Катька махнула колотушкой:

– Давай!

И тут же стала мерно постукивать, время от времени выкрикивая слова на незнакомом Степке языке. «Должно, на тунгусском», – решил Степка. Одновременно он начал приседать, подкидывать ноги, как в старинной русской пляске, подпрыгивать и вертеться, совершая постепенно круг вокруг костра и Катьки, мерно колотившей в бубен. Постепенно удары становились все чаще, и Степка взопрел в своей долгополой, специально приготовленной для этого случая, дохе, и в самодельной рогатой маске.

«А ни к чему она, эта маска!» – решил он, и снял ее, отбросил. Потом стащил и доху, и тоже бросил.