Она обиженно подобрала губы. Илья, застеснявшись, сказал в сторонку:

— Нешто взыщешь? Скотина. Сперва дай ей, коли ждешь от нее.

Все стали покашиваться на чемоданчик, едва Лидия заговорила о багаже, и Матвей решил — пора одаривать. Подвинув чемодан к столу, он принялся медленно выкладывать подношенья. Тут были платки головные — шелковый и набивной, кепка и шапка, мыло душистое, портсигар никелированный с папиросами, сода в пакетиках, а в пузырьках снадобья, и пенал ученический, и книжка с раскрашенным кораблем в парусах, и колбасы два круга, и две бутылки портвейна, и две печатки пряников, перед соблазном которых — по дороге, в Вязьме, — Матвей не устоял. Пока он все вынимал и разворачивал, мерещилось — богатствам не будет конца. А разобрали по рукам, кому что, расщупали да разглядели — каждому вроде чего-то не хватило. Но все благодарили, кланялись, душевно утешенные, что гость-обо всех подумал. Только отец, раз-другой щелкнув замочком портсигара, улыбнулся Матвею.

— Я ведь, сынок, давно уж не балуюсь.

Матвей опешил, хотел было оправдаться тем, что помнит, как гостем у него в Москве отец любил «подымить, но загладить промашку ему не дала Лидия.

Она помалкивала, когда раскладывались по столу подарки, и не дотронулась ни до чего, словно ждала, что ее тоже не обойдут подношеньем, а тут вздохнула сочувственно:

— Угодить думали батюшке, ан невпопад!

— Ничего, — сказал Илья, — будет чем угостить табакуров.

— Что ж угощать? Все одно что передаривать дареное. Матвей Ильич не про то, чай, думали, купимши эту папиросницу.

— А что худого передарить? — сказала Мавра, быстро глянув на Матвея. — Вот позволит сынок, я и поделюсь с тобой, невестушка дорогая.

Она легким взмахом разостлала перед Лидией бумажный платок.

— Прими не погнушайся, Лида Харитоновна, на споминанье о родне. Спасибо тебе, что потрудилась, пригнала нашу Чернавушку!

Лидия потрогала платок, не торопясь сложила его по сгибам, отодвинула от себя.

— Спасибо, голубушка, только принять мне обновы никак нельзя, — опустила она глазки. — Сынок тебе всего-то что два платочка привез. Не рассчитал, видать, что попадет домой в самый маврин день, на именины.

Она сощурилась на Матвея с хитрецою и тотчас снова потупила взгляд.

Матвей встал. Всегда рдеющее его широкое лицо стало потухать, и голос немножко дрогнул, когда он с укором посмотрел на отца:

— Что ж мне ничего не сказал? И Антон ни гугу. За столько лет, как я дома не был…

— За столько лет и вспоминать забудешь, — не утерпела вставить Лидия.

Матвей шагнул к мачехе с поклоном:

— Извиняюсь, маманя. Не учел…

Но Лидия снова вмешалась:

— Уж зараз еще с праздником с одним проздравьте. Мамаше с батюшкой вашим нынче двадцать пять годиков супружества, серебряная свадьба!

— Брось ты, сделай милость, — махнул на нее Илья.

— А что брось? Не я выдумала, от молодухи твоей знаю. Такое ваше счастье, что за два праздника одним пирогом гостей отпотчиваете. У нас в городе кажную серебряную свадьбу справляют, а уж кто до золотой доживет, так гульба на целую неделю.

— Ну, мы деревенские. У нас как выйдет, так и ладно, — со смешком отговорился Илья.

Матвей все стоял против мачехи, будто дожидаясь, чем кончится у отца с невесткой препирательство и надо ли поздравлять со свадьбой либо только по случаю именин. Глядя на Мавру, он начал считать в уме, сколько же ей лет, и выходило то сорок три, то под сорок, а с виду словно бы куда меньше — чуть не тридцать! Так искрились из-под бровей ее глаза, обегавшие Матвея с ног до головы, такой задор играл у нее по смуглому лицу. И вдруг она отвесила на всю избу:

— А ты, сынок, постарел!

Он нерешительно провел пятерней по своим кудрям, но сейчас же осанился, проговорил:

— Одна только ты и молодеешь.

Хотел добавить — «маманя», но не добавил, а сказав — «с ангелом тебя», круто повернулся назад, к отцу, и поздравил его с именинницей. Потом взглянул опять на Мавру, еще раз поклонился.

— С исполненьем серебряной свадьбы. Много ль тебе, маманя, годков было, когда с нашим батюшкой венчалась?

— Да уж не знай. Двадцать-то было.

«Ага, — весело подумал Матвей, — вот они все сорок пять и набежали!»

Но Мавра не заметила лукавства. Живо и просто говорила она, и стены точно подпевали ее голосу.

— Про меня давно калякали, что, мол, в девках засиделась. И правда. Сватов-то к одним богатым засылают. А какой богач родитель мой был, с нами, с восьмерыми детями, — народ знал по всей волости. Одних девок в дому, со мной считать, пятеро было.

Сватов я не дождалась, а пришел сам жених. Больной, после раненья-то. Ну, быль короче сказки, — посватался ко мне Илья Антоныч. Тут как раз апрель месяц кончается. Я его торопить: гляди, смеюсь, Илья, в мае жениться — век маяться. А он мне — не стращай, говорит, с пустым горшком не останемся. Сама, мол, знаешь: Мавры — зеленые щи. Смотри, говорит, кругом щавель пошел в рост. Вот мы с тобой, говорит, в маврин день и обвенчаемся. Так оно и вышло.

Муж охотно слушал ее рассказ и поддакивал, исподволь качая наклоненной головой. Она засмеялась.

— Вправду ведь, похлебали мы зеленых щей на первых порах. Победовали. А потом — ничего. Ты, сынок, забыл, чай, как я тебя кисличку щипать посылала? — спросила она Матвея.

Отозвались оба сына. Матвей со смехом, меньшой — довольным голоском:

— Я вчерась нащипал маме полную кошелку!

Тонкий голосок этот перечеркнул разговор, хотя Лидия поспела ввернуть словечко о щавельной похлебке, которой-де, хочешь не хочешь, придется гостям нынче отведать.