Зачин отрадной встречи был выполнен, хозяйка заглянула в печь, потом взялась убирать подарки. Каждый вспомнил свои обязанности: поднялся и вышел в сени отец, начал пристраивать на полочку новую книгу Антон, выравнивая по корешкам старых.

— Антоша матери во всем помощник, — говорила Мавра, с уверенной легкостью двигаясь по горнице. — И уж такой порядливый! Покажи, Антоша, какие у тебя книжки чистые.

— В книжках я не черкаю, — сказал он, смело глядя на брата, — я все в мозгах запоминаю.

Матвей подошел к полке. Лидия ревниво присматривала, как он залистал страницы.

— Что это вы, Матвей Ильич, ничего про свою двоюродную сестрицу не спросите? — вздохнула она. — Тонечка, дочка моя, чуть «только постарше Антона, а уж какая тоже отличница! Всегда у ней прибрано-убрано, и уж так все устройчиво! Посмотришь на нее — награда божия! Мы со Степан Антонычем все думаем свозить бы Тонечку в Москву, за ее успешности. Как вы своим мнением думаете?

— Привозите. Познакомимся… Только вот с квартиркой у меня плоховато, — широко улыбнулся Матвей и начал разглядывать на стене фотографии.

В рамочке из крашеной соломки висел снимок Николая в новой форме младшего лейтенанта авиации. Лицо его было круглым и взгляд полон неизмеримого достоинства. Вокруг веером размещались новые и старые карточки. Знакомый Матвею с детства царский солдат, стоявший во фрунт, выцвел, и хорошо виднелись одни острые колючки глаз, кокарда на бескозырке и черный кушак, — это был портрет папани времен японской войны. Побледнел и другой отцовский портрет, снятый в госпитале, но тут ясны были все отметки мировой войны — жеваная шинель нараспашку, заломленная на затылок папаха, пара костылей под мышками и длинное лицо со впалыми щеками.

— Вот она, моя Тонечка, — пальцем указала Лидия, вплотную становясь к Матвею. — Худенькая тут очень. Прошедший год, как корью переболела, на фотокарточку снимали. А нынче прямо все удивляются, красавица стала. На четыре кила поправилась.

Мавра, хлопотавшая у шестка, вдруг оторвалась, протянула Антону лепешку, строго наказала:

— На-ка, съешь горячий калабушек. Да сбегай поди в стадо, узнай у дяди Прокопа, пришлась, мол, Чернавка ай нет? Стадо должно на водопой приттить. Скажи, мама, мол, спрашивает.

Она чуточку дотронулась до плеча Антона, когда он бросился к двери, отрывая зубами кусок лепешки.

— А это дяденька ваш, — показывала Лидия. — Его у нас по отечеству зовут. Как вот в точности такую фотокарточку в газетке пропечатали, так и пошло — Антоныч. Тридцать годиков отслужил на железной дороге. Вся Тула про него услыхала. А в Черни и меня по нему уважать стали. Кого ни встречу, здоровкаются.

Вошел отец — спросить о чем-то хозяйку. Лидия сразу оборотилась и к нему и к Матвею:

— Папаня ваш, как гостил у нас по коровьему делу, своими глазами газетку видал. Расскажи, Илья, расскажи сынку.

— Да вижу, ты сама все сказала.

— Одно — сама, другое — кто со стороны. Мы с Матвей Ильичом впервижды разговариваем. Еще подумают — я хвастаюсь.

— Ну, разве кому придет на ум! — взмахнул рукою Илья.

Матвей с улыбкой постукал ногтем по соседней со Степаном фотографии.

— А это вы сами будете?

— Узнали? — вздохнула Лидия и слегка отвела голову вбок. — Только очень я получилась задумавшись.

— Полное с вами сходство, — шире раздвинул улыбку Матвей и потом, уже серьезно взглянув на отца, постучал по братниной рамочке.

— Осанистый вышел из Николки командир.

Отец сказал уважительно:

— А как же!.. Налетал, в письме пишет, километров… Никак, право, не упомню, сколько тыщ налетал он километров!

— Мельоны! — поправила Мавра.

Илья даже притопнул с досады — болтай, мол.

— Одним словом, отец — рядовая пехота, а сыны — соколы, — договорил он с лаской. — Ты ведь у меня не плоше летчика удался… Приди-ка минутой ко мне — кой-что плотничаю на дворе. Посоветуемся.

Как только он ушел, Лидия с умилением посмотрела на фотографию Николая.

— До чего братец ваш, Матвей Ильич, на дядю похож, на Степана Антоныча, страсть!

— Ты ж его в глаза не видала, Николая нашего, а говоришь, — попрекнула Мавра.

— Сличи-ка сама. Ну, прямо вылитый!

— Отца-матери, что ль, у него не было?

— Дяденька ему тоже родной. Ну, а сложеньем крепче твоего Ильи будет, Степан-то мой.

— А ты что, мерила?

— Я не в обиду, невестушка, я к слову, — податливо ответила Лидия, одергивая на себе щипками кофточку. — Душно очень в избе. Пойти посидеть на воле, вздохнуть немножечко.