Наконец он отправился в путь: он хотел забраться на самую высокую в округе гору. Оттуда он стал смотреть на восток, находясь в компании одного лишь ветра, чей шепот он не мог слышать. Он спрашивал себя, была ли темнота, выползающая из-за горизонта, действительно лишь наступающими сумерками.

Если воздух мерцает так сильно, что синева неба становится похожей на подтаявший лед, значит, ты находишься в Омахеке.

Если песок так обжигает ноги, словно ты маршируешь по раскаленной печке, можешь быть уверен, что идешь по Омахеке.

И если твоя жажда начинает разговаривать с тобой и рассказывать о родниках и прохладном дожде, тогда знай, что Омахеке очень давно держит тебя в своих объятиях и уже никогда не отпустит.

В течение прошедших четырех с половиной недель Сендрин столько всего услышала об этой местности, что ее реальный вид почти разочаровал ее. Когда караван из Омбуро миновал отроги гор, тянувшиеся в южном направлении от плато Ватерберга на северо-западе Омахеке до Омаруру, чтобы слиться там со склонами массива Эронго, перед глазами Сендрин впервые предстал ландшафт, о котором ходило так много слухов.

Ее первым впечатлением было ощущение подавляющей пустоты. Сендрин застыла на месте от неожиданности.

Она предполагала увидеть белый ландшафт с дюнами, похожий на гофрированные ветром песчаные холмы и долины Намиба.

Вместо этого она смотрела с высоких скал на глубокую долину, ровную как зеркало, поросшую травой и редкими кустиками. Она знала, что впечатление бывает обманчивым и эта местность могла оказаться намного опаснее, чем Намиб, как раз потому, что на первый взгляд от нее не исходило ощущение угрозы.

И все же после всех дней, полных страха, ее успокаивало то, что ее не ждет раскаленный ад песка, как она предполагала раньше. По крайней мере, не в этой части страны.

Караван, который двигался сейчас вниз, в долину, был шестым по счету, к которому она присоединилась с тех пор, как покинула Берег Скелетов. Элиас дал ей с собой денег, они были ее последним спасением и всегда выручали, когда она уже готова была оставить всякую надежду. Из Цесфонтейна она отправилась в Отйитамби, оттуда в Оутйо — там у нее возникла игривая мысль навестить своего старого знакомого, капитана форта, но потом она решила этого не делать. И вот наконец она прибыла в Омбуро, чтобы приступить к предпоследнему этапу своего путешествия.

Четыре с половиной недели она провела в седле, из них последние две ей пришлось передвигаться, устроившись между горбами упрямого верблюда, хотя прошло не так много времени с тех пор, как она поклялась себе, что никогда вновь не сядет на это животное. Четыре с половиной недели мытарств и лишений! Она почти не меняла одежду и постоянно находилась в обществе мужчин, которые бросали на нее не только любезные взгляды. На ее счастье с начала восстания гереро почти все караваны сопровождались солдатами защитных подразделений, так что ей вряд ли могли грозить насильственные действия со стороны ее попутчиков.

Во время спуска с гор верблюды удивительно хорошо удерживали равновесие, несмотря на осыпь и коварные трещины в скалах. Сендрин по-прежнему недолюбливала этих животных, но за прошедшие дни привыкла ездить на них верхом. Нижняя часть ее туловища совсем онемела от длительных переездов. Боли в спине, беспощадно мучившие ее в начале путешествия, вот уже неделю как исчезли. Постепенно она перестала воспринимать все — боль, жажду, шепот мужчин за своей спиной, даже раскаленное солнце, из-за которого в течение первых двух недель у нее практически полностью облезла кожа на открытых участках тела.

В ней развился глубокий цинизм по отношению к себе и ко всему, что ее окружало. Она пришла к убеждению, что все мучения, уготованные ей в этой стране, можно было вынести только подобным образом. Безразличие и твердость, абсолютно чуждые Сендрин ранее, теперь были присущи всем ее поступкам. Даже ежемесячные кровотечения, возможно подчиняясь ее воле, практически отсутствовали, не создавая ей дополнительных неудобств.

Распевай песни, и каждый будет думать, что ты рождена для путешествий, — злорадствовал ее внутренний голос, — ведь все так чудесно!

Но, конечно, чудес не случалось. И дело было не только в трудностях прошедших недель. Гораздо больше хлопот доставляли ей сны, и еще больше, чем сны, призывы женщины о помощи. В том, что ее звали на помощь, она больше не сомневалась. Женщина — кто бы она ни была, гдебы она ни была — нуждалась в поддержке. В поддержке Сендрин.

Она перестала задавать себе вопросы. Вопросы ставили ее в тупик. Ей было ясно, что она должна была делать, — она повторяла себе это снова и снова. Самокопание при таких обстоятельствах было, пожалуй, вполне естественным, но она знала, куда должна была идти.