Адриан подал ей руку на прощание в последнюю очередь. Он вел себя очень сдержанно, почти официально. Сендрин сказала себе, что так, наверное, было лучше. Вероятно, она просто переоценила его расположение к ней. Хотя это и доставляло ей боль, она пыталась выглядеть доброжелательной и корректной, насколько это было возможно.

Наконец карета тронулась Сендрин высунулась из окна и махала рукой четырем членам семьи Каскаден, которые выстроились в ряд перед порталом. Только скрывшись в глубине кареты, она дала волю слезам. В этот момент она радовалась занавескам на окнах; она не хотела, чтобы ее охранники, ехавшие верхом по обе стороны кареты, видели, что она плачет. Она твердо решила не проявлять во время поездки никакой слабости и не требовать к себе особого внимания.

С востока дул резкий ветер, теплый и сухой, небо было безоблачным. Дожди, типичные для начала африканской зимы, прекратились почти две недели назад, и во многих местах между травой саванны пробивались цветы. Незадолго до отъезда Сендрин посмотрела на ртутный термометр за окном кухни т он показывал 24° тепла. В здешних местах это была самая благоприятная температура для путешествия.

Карета и эскорт едва проехали несколько километров в направлении Виндхука, как за ними раздался крик. Она сразу же узнала голос кричавшего.

Кучер остановил лошадей, и Сендрин удивленно раздвинула занавески.

Адриан улыбался ей. Он сидел на самой быстрой лошади, которую только можно было найти в конюшнях Каскаденов, — темно-коричневом мерине с умными глазами. Сендрин хотела было выйти, но Адриан покачал головой, ловко спрыгнул с седла и направился к карете. Сендрин слышала, как снаружи перешептываются и смеются саны, но в настоящий момент ей это было безразлично. Она храбро боролась с тем, чтобы не покраснеть, хотя ей было ясно, что она делает только хуже.

Адриан сел на скамью напротив нее, наклонился вперед и схватил ее руку. Он ничего не говорил, словно неожиданно потерял голос, только слегка сжимал ее пальцы и смотрел ей в глаза.

— Я боюсь, — пробормотал он наконец, — что я несколько неловок.

— В чем? — с трудом выдавила она из себя, улыбаясь. Ее голос звучал приглушенно.

— Я… в этом, — проговорил он тихо и поцеловал ее в губы.

Это был такой нерешительный поцелуй, что Сендрин разрывалась между желанием ответить на него и стремлением подчиниться своей робости; кроме того, Адриан был сыном ее хозяев, а в течение долгих лет ей внушали, что никогда не должно произойти то, что сейчас происходило.

Она на короткое мгновенье освободилась, улыбнулась и прошептала, затаив дыхание:

— Ну какой же ты неловкий?

Адриан вынужден был засмеяться.

— Ты сейчас смотришь на меня, как на одну из моих сестер, когда они рисуют тебе картинку.

— Ты так считаешь? — спросила она, запустив пальцы в его волосы. Она притянула его к себе и прижалась губами к его губам.

Снаружи лошади эскорта нетерпеливо били копытами по песку. Ветер пел, скользя по горам, и заставлял дрожать цветущее море травы. Удары сердца Сендрин так громко пульсировали у нее в ушах, что заглушали все остальные звуки. Она спрашивала себя, мог ли Адриан, несмотря на свою глухоту, чувствовать собственный пульс. Когда она, не отрываясь от его губ, открыла глаза, то прочла в его взгляде такое облегчение и вместе с тем такую озабоченность, что у нее совершенно закружилась голова.

— Ты чего-то боишься? — тихо спросила она. Несколько сантиметров отделяли ее губы от его губ, и только через пару секунд она сообразила, что он не мог их видеть и поэтому не мог понять ее слова. Она хотела отклониться назад и повторить вопрос, но Адриан мягко удержал ее голову.

— Я боюсь, — подтвердил он, к ее удивлению. — За тебя.

Недоверчивая улыбка мелькнула на ее лице.

— Ты можешь читать не только по губам, но и мысли?

— Твоимысли — да.

Он сказал это не потому, что был романтически настроен, скорее он подразумевал именно то, что сказал. Он мог чувствовать, что происходило в ее душе, и он ожидал того же от нее. В последний раз, когда они говорили об этом, он упрекнул ее в том, что она читает его мысли. Тогда это было ему неприятно. Теперь все было иначе. Она видела по нему, что ему очень хотелось, чтобы она узнала, о чем он думает.

Для нее это оказалось совсем не так сложно, как она предполагала. Вероятно, потому, что его чувства и без того были очевидны. А может, потому, что та странная связь, которая существовала между ними с самого начала, сейчас стала сильнее, чем когда-либо прежде.

Она почувствовала расположение, которое он к ней испытывал, но она знала, что на самом деле это было чем-то много большим. Расположение — это не точное, не наполненное смыслом слово. А любовь? Как он мог любить ее, если он никогда не имел возможности узнать ее ближе?

Ей стало ясно, что на самом деле он знал о ней много больше, чем она до сих пор предполагала, что он знал все ее помыслы. И она поняла, почему тем вечером, два месяца тому назад, он испугался ее. Тогда он упрекнул ее в том, что она видит его чувства, а теперь он сам узнал, что чувствует она. Он знал, как она относится к нему, знал до того, как вскочил на лошадь и последовал за нею. Неважно, как это называть — расположением или любовью, — это не имело никакого значения.