Она улыбнулась ему, затем, не сдержавшись, подарила ему легкий поцелуй, скользнув губами по его щетинистой щеке.

Солдаты, которые наблюдали эту сцену, завопили, и капитан, солидный мужчина, много лет, проживший в диких местах Юго-Запада, покраснел, как школьник.

Сендрин обратилась к троим санам.

— Вы поезжайте верхом с солдатами. Будет лучше, если вы пересечете Намиб вместе. — Один из троих хотел возразить, но она не дала ему этого сделать, покачав головой: — Не волнуйтесь, я знаю, что делаю.

Саны пошептались друг с другом и подозрительно осмотрели Элиаса и его дом. Затем они неохотно согласились с доводами Сендрин.

Таким образом, солдаты и саны покинули деревню вместе. Сендрин стояла с Элиасом на площадке перед деревней и смотрела вслед покачивающейся карете, катившейся по дороге в окружении всадников.

— Трудно поверить, что я две недели высидела в этой штуковине, — пробормотала она.

Элиас положил руку ей на талию.

— Ты сумасшедшая, ты это знаешь?

Она посмотрела на него снизу вверх — он был почти на голову выше ее.

— Потому что сюда приехала?

Элиас только улыбнулся, ничего не ответив. Он мягко обнял ее, и, рука об руку, они пошли назад, к торговой станции на утесах.

Вверху кричали чайки, невидимо скользя в темно-синем вечернем небе. Океан успокаивающе шумел у подножья утесов, неся волны навстречу дюнам, и прохладный ветерок предупреждал о холоде, наступающей в пустыне ночи.

Сендрин лежала на кровати рядом с Элиасом, прижав голову к его груди, и задумчиво смотрела в окно. В ее мыслях звучал один голос, голос Адриана, но она отгоняла его так далеко от себя, как только могла.

Ее волосы разметались по груди брата, и он нежно гладил пряди кончиками пальцев.

— Ты влюблена, — проговорил он тихо. Это были первые слова, с тех пор как они, изнеможенные, улеглись в кровать.

Она не смотрела на него и постаралась, чтобы ее голос не прозвучал удивленно.

— С чего ты это взял?

— Я заметил, что ты стала… другой, не такой, как раньше.

— Кроме тебя у меня никого не было, ты ведь об этом знаешь, не так ли?

— Ты говорила с кем-нибудь об этом? — спросил он.

— Нет.

— Ты уверена?

Она повернулась к нему под тонкой простыней, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Да, конечно. Почему ты об этом спрашиваешь?

— Нас никогда не интересовало, что об этом могут подумать другие.

Сендрин уже хотела было определить, что происходит в его голове, но затем она, испугавшись, отказалась от этой мысли.

— Мы никому не давали повода что-либо заметить, разве не так?

— Но ты считаешь, что это неправильно.

— Я не знаю, что заставляет тебя так думать.

— Ты влюблена, и ты сомневаешься, правильно ли то, что происходит между нами… или происходило, — его голос звучал немного печально, но в его словах можно было заметить и оттенок облегчения. Так, словно он радовался возможности винить в том, что теперь все не так, как раньше. Это было нечестно. Какое-то мгновение она наблюдала сама за собой, как бы со стороны, и ей думалось: наверное, что-то не то происходит в природе, если каждый в этой стране может читать мысли других.

Но на самом деле Элиасу не нужно было читать ее мысли, чтобы понять ее. Он был прав: она изменилась, и, возможно, дело было действительно в ее чувствах к Адриану. Не то чтобы она в какой-то момент представила себе, что он держит ее в своих объятиях. Но было нечто более существенное, что нельзя было выразить словами. Она не испытывала никакого стыда и никаких угрызений совести. Элиас, похоже, чувствовал и то и другое, хотя прямо об этом и не говорил.

— Что с тобой? — спросила она. — У тебя был кто-то за это время?

Вероятно, было самонадеянно, а может, и наивно предполагать, что такого не могло случиться. Элиас любил ее, и она любила его, так было всегда. Ей казалось справедливым, что именно она должна была окончательно разорвать эту связь. Все-таки это он оставил ее в Бремене, это было только его решением.

— Я женат, — тихо проговорил он.

Сендрин резко откинула простыню и встала. Она медленно подошла к окну, посмотрела за край утеса, в пропасть, которая терялась в туманной синеве.