Маленькими молниями сверкают фотовспышки пропагандистов.

Рядовой-пехотинец обвисает на веревках, грудь его вся в крови. Вестфалец лежит среди кустов вереска в обмороке. Каска свалилась с его головы и наполняется дождевой водой.

— Оружие — заряжай! — командует Старик, отводя . глаза от столбов.

Клацают затворы, в патронниках новые патроны.

— Целься!

Лучи прожекторов перемещаются к следующему столбу.

Фельдфебель люфтваффе выглядит в ярком свете белым, как мел. Даже его кроваво-красная тюремная роба кажется белой.

— Пли!

Винтовки грохочут снова, от бруствера в противоположном конце раскатывается эхо.

Фельдфебель так крепко привязан к столбу, что остается стоять вертикально. Лицо его выглядит ужасно. Пуля оторвала часть его верхней губы, разбила зубы и десны.

Прожектора гаснут, и сквозь дождь в третий раз звучит команда:

— Заря-жай! Целься!

Лучи света останавливаются на оберcте, тот смотрит в них с язвительной улыбкой. В этом ярком свете он не может видеть своих палачей.

— Прости нам наши грехи, — лицемерно бормочет священник.

Гремят выстрелы.

Оберcт поникает и висит на веревках, будто сломанная ветвь.

Темнеет. Прожектора гаснут, дождь усиливается. Ветер кружит сухую листву на расстрельной площадке.

Малыш выкрикивает в дождь длинное, злобное ругательство.

Майор резко поворачивает голову и смотрит на него.

Малыш только пожимает плечами.

Офицер военно-юридической службы подходит к генералу Вагнеру и что-то тихо говорит ему.

Майор подает знак Старику.

— Целься! — приказывает Старик.

Прожектора вспыхивают снова.

Генерал гордо улыбается.

— Пли! — раздается приказ Старика сквозь шум дождя.

Стволы винтовок ходят туда-сюда. Четыре казни подряд — это слишком. Выстрелы раздаются нестройно.

Генерал вопит от боли. Ни один выстрел не оказался смертельным. Две винтовки со стуком падают в вереск. Двое людей упали в обморок.

Майор истерично кричит:

— Стреляйте! Стреляйте!

Старик смотрит на него непонимающе, не знает, что делать. Все отделение лишилось присутствия духа.

Порта с Малышом резко поворачиваются и спокойно уходят, положив на плечо винтовки, словно охотники на уток по пути домой.

Несколько фонариков разрезают лучами темноту.

— Выключите их! — кричит кто-то.

Подбегает врач. Тяжело раненный генерал душераздирающе кричит.

Смертельно бледный майор в смятении смотрит на него. Потом берет себя в руки, достает из кобуры вороненый «вальтер», подбегает к столбу и приставляет дуло к затылку раненого генерала. Раздается только щелчок.

Майор, пошатываясь, смотрит на пистолет. Глаза его странно блестят. Вынести такое испытание трудно даже бесчувственному офицеру полиции вермахта.

Старик внезапно распрямляется.

— Целься! — бешено кричит он.

Полуошалелое отделение целится.

Расстрельный столб в темноте виден смутно. Никто не думает включать прожектора. Старик стоит спиной к столбу, смотрит на отделение.

— Пли! — пронзительно кричит он.

Вразнобой раздаются выстрелы.

Майор издает долгий, пронзительный вопль и падает на землю.

Среди наблюдателей неистовое смятение. Группа старших офицеров с двумя генералами во главе бежит в нашу сторону.

— Разрядить винтовки, поставить на предохранитель! К но-ге! — приказывает Старик с отработанной фельдфебельской четкостью.

Генералы останавливаются прямо перед отделением. Растерянно смотрят на нас, затем на казненного генерала с изрешеченной грудью, повисшего на веревках, потом на майора, лежащего в луже крови сбоку столба. Лицо его превратилось в кровавую кашу, большая часть шеи вырвана.

Старик щелкает каблуками и подносит руку к краю каски.

— Приказания выполнены, герр генерал!

— Благодарю, благодарю, — пищит в растерянности пехотный генерал. Он еще не совсем понял, что произошло.

Другой генерал снова смотрит на мертвого майора.

— Это всецело его вина, — кричит он, словно оправдываясь. — Наставлениями запрещено появляться перед расстрельной командой! Будем считать это досадным несчастным случаем!

— Как насчет заключительных выстрелов? — спрашивает врач.