— Похоже, нам придется приложить все силы, чтобы выиграть эту войну, — задумчиво говорит Барселона, отодвигая еду.

Аппетит у него пропал.

— Со дня рождения у меня было предчувствие, что жизнь такая же безумная, как и жестокая, — убежденно говорит Малыш. Заказывает пива и шнапса, обещая подавальщику-ефрейтору избить его, если не обернется мигом.

Мы топим свой страх ведрами пива и шнапса. Потом начинаем мешать с пивом красное вино и быстро пьянеем.

Уже поздно, когда мы покидаем столовую и идем с пением по плацу.

Малыш запевает самым пропитым басом, какой только кто-либо слышал:

Двое санитаров крепко придавливают окровавленного человека к столу. Прижимают к его рту пакет первой помощи, чтобы заглушить крики. Все обезболивающие средства давным-давно израсходованы. Русская медсестра подает врачу хирургические инструменты.

— Крепко держите ногу, — глухим голосом приказывает врач.

Вскоре ампутированная рука оказывается в груде других удаленных конечностей.

— Мертв. — констатирует фельдшер и смотрит на мертвецки бледного врача, тот делает рукой отрывистый жест Тело мертвого танкиста бросают, будто мешок с мусором, на уже большую кучу тел. Завтра утром они будут похоронены в братской могиле среди елей.

Колонна санитарных машин останавливается у правления колхоза, превращенного в пункт первой помощи. Машины окутывает отвратительный запах, словно идущий от бойни. Стонущих солдат вносят в правление. Фельдшер осматривает их. Безнадежных относят в сторону. Остальных несут в операционную. Но большинство безнадежно.

Ночью большинство заключенных — как в красных, так и в зеленых робах — выводят из камер и строят в длинные ряды.

Их раз за разом пересчитывают. Охранники становятся все более и более истеричными, потому что количество не совпадает с указанным в списках.

— Как думаешь, нас собираются косить здесь из пулеметов? — шепотом спрашивает унтер-офицер стоящего рядом заключенного.

Никто не отвечает. Никто не знает. Все боятся самого худшего.

Из всей громадной тюрьмы тянутся потоки заключенных, их подгоняют отрывистыми командами, отражающимися эхом от стен. После долгой ночи тревожного ожидания их гонят бегом на полковые склады, там им бросают грязное обмундирование без знаков различия.

Разжалованный унтер-офицер саркастически усмехается, указывая на двенадцать грубо заштопанных дыр.

— Бывший владелец умер мгновенно, — сухо говорит он.

— Штрафной батальон, — бормочет бывший фельдфебель в зеленой робе, беря форму с большими пятнами крови на ней.

— Батальон смерти, — поправляет его бывший вахмистр-артиллерист в красной. — Тех, кого не перебьет Иван, расстреливают ради забавы!

— Ради забавы? — переспрашивает, сощурясь, одетый в зеленое лейтенант.

— Я же сказал, — отвечает артиллерист. — В документах, разумеется, будет сказано: убиты при попытке к бегству.

— Тех троих, что бежали на прошлой неделе, вчера привезли «ищейки», — говорит штабс-фельдфебель, проводя по горлу пальцем. — Вчера ночью их распяли на заборе. — И после краткой паузы продолжает: — Прибили гвоздями за ладони и лодыжки и принялись спорить о том, кто из них Христос, а кто разбойники!

— Правда? — спрашивает обер-лейтенант, едва избежавший смертного приговора.

— Я сам видел, — отвечает штабс-фельдфебель с сухим смешком. — Нас прогнали мимо них строем с пением «Эдельвейса». Это зрелище отбило у нас всякое желание пытаться бежать.

— Из-за этого распятия мы и находимся здесь, — говорит офицер СС в красном. — Кто-то донес о нем маленькому доктору [75] , а ему такие вещи не нравятся. Он знает, как будет использована эта весть, если дойдет до Лондона. Для пропагандистской шумихи! Даже рейсхсфюрер СС [76] вынужден стоять навытяжку перед маленьким калекой-доктором. Распинателей расстреляли сегодня утром, а нас поспешили вывести, чтобы пригласить комиссию представителей нейтральных стран для инспекции тюрьмы. Тюремщики распахнут двери и покажут, что здесь никто не был распят. Доктор скажет, что все это ложь.