Шрифт:
Тиберий задумчиво шёл за Титом и Мульвием. Улица затихла — как бы притаилась. В изумлении останавливались плебеи, выбегали из домов их жёны; дети, игравшие в пыли, переставали играть, не спуская глаз с господина.
Все трое молчали.
И вдруг Тит увидел Мания: портной, с большими ножницами, качавшимися у пояса, подходил, не спуская глаз с Тиберия.
— Маний, не узнаёшь? — крикнул Тит, кивнув на Тиберия.
— Как не узнать! — Всегда мрачное лицо Мания с тёмными навыкате глазами светилось улыбкой. — Я-то помню тебя, господин, а ты, наверное, забыл меня.
— Нет, Маний, не забыл. Помнишь, как мы шагали по Марсову полю, а Марий обучал нас, награждая ударами виноградной лозы…
— А помнишь, господин, как он огрел меня, чуть тебя не задел?
— Как не помнить!
Тит огляделся; вокруг собралась толпа.
— Квириты, — заговорил он, — это Тиберий Гракх, герой Карфагена. Там мы вместе сражались и были друзьями, помогали друг другу. А встретившись сегодня — видим, что эта дружба жива.
— А зачем ты, господин, пришёл к нам? — послышался чей-то голос.
— Нет, это неспроста, — прозвучал другой голос. — Ты чего-то хочешь от нас.
Тиберий улыбнулся:
— Нет, квириты, ничего не хочу я от вас. Не думайте, что я заискиваю — лесть и притворство чужды моему сердцу. Но я люблю Рим, римский народ и стремлюсь быть хоть чем-нибудь полезным… Я знаю, что деревенский плебс разоряется и идёт в города, а там не может найти работы. И я думаю, что землю нужно взять у богачей, если они не отдадут по своей воле…
— Взять?! — крикнул Маний, и глаза его загор лись.
— Я сказал, квириты, и повторяю: взять, — решительно сказал Тиберий и, обняв Мульвия, стоящего рядом с ним, прибавил: — Взять, взять и взять! Чтобы ваши дети имели свой клочок земли, свой хлеб, свои оливки и вино, а вступая в легионы, защищали родную землю от врагов, знали, за что проливают свою кровь!
— А ведь ты, господин, правильно говоришь, — ласково улыбнулся Тит и протянул Тиберию руку. — Как были друзьями, так и останемся ими — верно?
— Так же верно, Тит, как верно то, что после дня наступает ночь. Узы дружбы соединят всех плебеев, и эти плебеи будут работать на пользу республики и народа.
— Хорошо, — сказал Маний, хитро подмигнув плебеям. — А управлять кто будет — сенат?
— Нет, — возразил Тиберий, — не сенат, а народное собрание.
В ответ на его слова раздались радостные восклицания. Всё слилось в единый гул, в котором изредка выделялось слово «vivat» [106] . А Тиберий взволнованно смотрел на Тита и Мания, на счастливое лицо Мульвия, обращённое к нему.
— Что, мальчик, смотришь на меня? — спросил Тиберий, когда шум стал утихать.
106
Да здравствует (пусть живёт).
— Я думаю: какое счастье послали боги беднякам!
— А я думаю: какое счастье послужить народу и отечеству!
Тит снова обратился к плебеям:
— Не надо терять дорогого времени — за работу! А поговорить с Гракхом найдём время!
Когда Тит с Тиберием подходили к кузнице, Мульвий попросил отца:
— Отпусти меня, отец, к дедушке Афранию: я обещал навестить его сегодня…
— Неужели Афраний жив? — воскликнул Тиберий, вспомнив старого клиента Катона Цензора. — Или Мульвий говорит о другом Афранин?
— Нет, — улыбнулся Тит, — нет, это тот самый Афраний.
— О боги! — вскричал Тиберий. — Значит, старик жив!.. Я хочу его видеть… Идём к нему, Мульвий, идём сейчас же, не теряя времени!
— Подожди, господин. — Тит не осмеливался называть Тиберия по имени. — Надо сперва положить железо в кузницу и запереть её.
Встреча Тиберия с Афранием растрогала Тита. Дед не узнал Тиберия, долго вглядывался в него; а когда Тиберий назвал себя, Афраний встал с лавки, низко поклонился ему:
— Я не раз спрашивал о тебе, Гракх, много думал… Тогда ты ушёл, не отведав нашей плебейской похлёбки, но я знал, что ты вернёшься к нам… И ты вернулся, сын мой! Теперь ты станешь духом сродни нам, ибо старики говорили сотни лет назад: «Кто отведает плебейской похлёбки, будь то патриций, всадник или знатный чужеземец, тот становится плебеем».
Тиберий улыбнулся:
— Дедушка, я и без этого был всегда плебеем.
— Нет, — возразил старик, — ты был нобилем: твоя мать дочь патриция, а отец был нобилем из плебейского рода. Поэтому ты не мог быть таким плебеем, как мы.