Шрифт:
«Всё это он слышал от военных трибунов, — решил Тит, — ведь он часто беседует с ними. С тех пор как Марий стал примипилом, у него появились иные взгляды. А раньше он был против богачей, против сената. Что с ним сделалось? Его будто подменили».
А старый Афраний уже ни о чём не думал. Пока шли разговоры, он плотно поел и теперь дремал. Иногда сквозь дремоту долетали до него возражения Мария, в голове мелькало, что надо бы опровергнуть их, но сон властно опутывал его.
Когда споры несколько улеглись и Марция, принеся в атриум амфору [38] принялась цедить кислое римское вино в оловянные кружки, пришёл Сервий.
38
Амфора— глиняный сосуд с двумя ручками, употреблявшийся для хранения вина и оливкового масла.
Не успел он появиться на пороге, как Марий крикнул так громко, что Афраний проснулся:
— Встать! Консулу — слава!
Тит и Маний быстро вскочили. Дед приподнялся и сердито покачал головой:
— Ох, уж этот Марий!
Это была шутка. Продолговатым лицом, носом с горбинкою, тонкими губами и упрямым подбородком Сервий был действительно похож на Сципиона Эмилиана, и Марий, первый заметивший это сходство, подшучивал над Сервием, величая его консулом и окружая притворным почётом и уважением.
Но Сервию было на этот раз не до шуток: он не рассмеялся, а молча, махнув рукой, стал снимать с себя снаряжение; лицо его было угрюмо.
— Вы беззаботны, друзья, — тихо сказал он, — а ведь нам скоро отправляться под Карфаген.
— Ну и что ж? — пожал плечами Марий. — Будем бить пунов, возьмём Карфаген, победим врага и зернемся к ларам [39] . А затем отпразднуем твою свадьбу!
— Тукция будет ждать тебя сто лет! — язвительно засмеялся Маний.
39
Лары— домашние божества, олицетворявшие души предков. «Вернуться к ларам» — то же, что «вернуться домой».
— Ох, не верь, Сервий, девушке! — вздохнул Афраний. — Как прикажет отец, за того она и выйдет.
— Неужели война продлится долго? — спросил Сервий взволнованно.
Марий встал, оглядел легионеров, взял со стола кружку с вином:
— Пусть война продлится сто лет, как сказал Маний, лишь бы только взять Карфаген, сломить пунов! Не хотим больше нашествий Ганнибалов, опустошителей Рима, не хотим терпеть зло на своей земле! Выпьем же за победу, и да помогут нам боги!
— Это говорит центурион, а что скажет плебей? — возразил Тит. — С тех пор как ты стал примипилом, ты изменил плебсу. Ты повторяешь чужие речи… Мы не узнаём тебя, Марий!
— Что-о? Я изменил плебсу? — возмутился Марий. — Скажи, в чём же моя измена? Тебе не нравятся мои здравые речи, ты не любишь отечества, его богов, а я — сколько раз я жертвовал своей жизнью, не думая о родных и земле! — И, повернувшись к Сервию, крикнул: — А ты… трусливый заяц! Любовь затмила твой разум, и ты, не побывав на войне, уже думаешь о доме! Постыдись! Наш долг — повиноваться отечеству.
— Пусть Сервий подумает о легионерах, порабощённых девушками, — усмехнувшись, заметил Маний, — а другие пусть подумают о клиентах и центурионах, ставших рабами богачей.
— Завистник! — презрительно произнёс Сервий и отвернулся от него.
Но Афраний и Марий рассвирепели.
— Что лаешь, людей оскорбляешь? — воскликнул Афраний, грозя кулаками.
— Кто раб? О каких рабах ты говоришь? — кричал центурион, подступая вплотную к Манию. — Эх ты, проклятый бунтовщик! Мало, видно, хлестал я тебя лозой! Но берегись! Начнёшь бунтовать в легионе — убью на месте!
И Марий, резко повернувшись, обратился к Афранию:
— Успокойся, отец! Я безжалостно буду вырывать сорную траву, где только её увижу. Воин должен служить, защищать своё отечество, а не рассуждать!
Глава V
Триремы [40] и квадриремы [41] , на борту которых находились легионы, быстро скользили по Тирренскому морю, направляясь в Сицилиию. Там в муниципии [42] Панорме хранилось запасённое римлянами оружие, метательные машины, провиант и всё необходимое для ведения длительной войны с Карфагеном. Войско должно было отправиться в Африку — на помощь своим легионам под Карфагеном.
40
Трирема— судно с тремя рядами вёсел.
41
Квадрирема— судно с четырьмя рядами вёсел.
42
Муниципии— так назывались города, жители которых имели права гражданства, свой сенат, народное собрание и казну.
Солнце купалось в лазурном море, волны то журчали у кормы, то, покрывшись пеной, бросались на корабли, о чём-то споря, а потом утихали, перешёптываясь между собою.
Трирема, на которой плыли Тит, Маний и Сервий, быстро бежала, рассекая лебединой грудью изборождённое волнами море. Гребцы-рабы, прикованные к скамьям в нижней части судна, равномерно взмахивали длинными вёслами и пели заунывную песню на непонятном языке.
— О чём они поют? И на каком языке? — спросил Сервий подошедшего Мария.