Русский лейтенант взглянул на Ольсена, приподняв брови.

— Ну, и что будет? — негромко спросил он. — Нас повесят?

— Нет, если я смогу не допустить этого! — резко ответил Ольсен. — Предпочел бы увидеть, как вешают этого фигляра!

На первом этаже унтер-офицер распахнул окно, и оттуда выглянул сам «фигляр».

— Кстати, лейтенант, хочу предупредить, пока вы не заняли позиции: когда я отдаю приказ, то жду его немедленного выполнения. Полагаю, я выразился достаточно ясно?

— Сукин сын, — пробормотал Порта. — Только этого нам и не хватало. Треклятый прусский осел…

Ольсен резко повернулся к нему.

— Может, помолчишь? Ни к чему еще больше осложнять положение.

Из двери вышел адъютант оберст-лейтенанта, молодой розовощекий лейтенант, с его приказом, чтобы мы немедленно заняли свои позиции — и сделали это в соответствии с правилами. Непонятно, что это могло означать. Проведя несколько лет на фронте, люди вырабатывают свои правила.

Мы подошли к высоте 738 и принялись окапываться. Земля была очень твердой, но нам встречалась и потверже, это было лучше, чем бесконечная ходьба по кишащей противником местности. Порта и Малыш пели за работой. Они казались в слишком уж хорошем настроении.

— Приложились, небось, к этому чертову шнапсу, — с подозрительностью сказал Хайде.

Ольсен и Шпет сидели в окопе с русским офицером, озабоченно разговаривая негромкими голосами. Барселона рассмеялся.

— Держу пари, они готовят Иванам [8] побег!

— Ну и что? — с горячностью спросил Штеге. — Ольсен не из тех, кто станет вешать пленных, потому что так велел какой-то патологичный пруссак. И позаботится, что бы они ушли!

— Черт возьми! — с изумлением произнес Хайде. — Неужели он отпустит этих ублюдков?

— А что еще он может сделать? — сказал Барселона. — Если они до завтра останутся здесь, этот псих, пожалуй, сам вздернет их — и заодно с ними лейтенанта.

— И поделом, — с важным видом заявил Хайде. — Он должен повиноваться приказам старшего по званию. Для того и находится здесь. Во всяком случае, я лично против того, чтобы брать пленных. На кой черт, если тебе ничего от них не нужно? А если взял, расстреливай. Пленные — обуза и ничего больше. Ты мог заметить, — самодовольно добавил он, — что я никогда их не беру.

— Это хорошо говорить, когда сидишь в окопе, — сказал Барселона, — но, держу пари, ты запел бы другую песню, если б оказался в руках у русских.

— Если б и оказался, — ответил Хайде с достоинством, — то примирился бы со своей судьбой. А если б меня держали в плену вместо того чтобы убить, я счел бы, что у них не все дома. Только я не собираюсь попадать в лапы к русским.

— Хвастун! — язвительно усмехнулся Барселона.

— Вот смотри, — гневно напустился на него Хайде. — Сколько я уже в этой треклятой армии? Девять лет! А в плен ни разу не попадал — и знаешь, почему? Потому что я отменный солдат, всем вам и за миллион лет не стать такими! — Он вызывающе поглядел на Штеге с Барселоной. — Я все делаю по уставам, разве не так? Складка на брюках у меня такая, как положено, разве не так? Узел галстука такой, как нужно, волосы причесаны на пробор… — Ей-богу, он даже сорвал каску, чтобы показать! — Ни в моем поведении, ни в моем обмундировании нет ничего неуставного. Давайте, смейтесь, но если сразу не начать, хорошим солдатом не станешь. И, решив вступить в армию, я поставил себе правилом служить, как положено. И служил, с самого начала. И мне плевать, за что мы воюем, я просто делаю то, что велят — убил бы, черт возьми, собственную бабушку, если бы приказали. Я солдат, потому что мне нравится быть солдатом, а то, что мне нравится делать, я стараюсь делать хорошо.

Наступила пауза.

— Непонятно, какое это имеет отношение к взятию пленных, — заметил Штеге.

— Черт, как можно быть таким тупым? — раздраженно спросил Хайде. — А еще студент! Послушай, — подался он вперед, — я не учился в средней школе. Не стал, понимаешь? Но поверь, я знаю, что делаю, и куда держу путь. И одно из того, что знаю наверняка — ни в коем случае не брать пленных. Как, думаешь, я сумел уцелеть до сих пор? Почему меня сделали унтер-офицером через пять месяцев, а ты четыре года все еще рядовой? Почему почти никто из студентов не становится офицером — а я стану в рекордное время, как только кончится война и смогу учиться? Почему…

— А, не знаю, — перебил Штеге, которому это стало надоедать. — Думаю, ты совершенно прав.

— Еще бы. Без сопливых знаю, что прав. — Удовлетворенный Хайде откинулся назад. — И не позволю этим русским ублюдкам уйти отсюда живыми, будь уверен.

Штеге снова вскинул голову.

— Только тронь их, я тут же пойду к лейтенанту Ольсену!

— Попробуй! Давай, попробуй, увидишь, что выйдет! — ухмыльнулся Хайде. — Он мне слова сказать не сможет!

Штеге с презрением посмотрел на него.

— Могу лишь возблагодарить бога, что я не образцовый солдат.

— Пошел ты! — сказал Хайде и отвернулся.

Едва мы кончили окапываться, прилетел первый снаряд. Мы услышали знакомый свист, когда он упал где-то поблизости, потом пронзительные крики, какой-то новичок выскочил из окопа и растянулся на земле.

— Я ранен! — закричал он во весь голос.

За ним выскочили двое товарищей. Подняли его и бегом понесли за линию окопов, прочь от опасности. Барселона, глядя на них, скорчил рожу.