Хайде жарко задышал ему в шею.

— Дай посмотреть.

— С удовольствием. Если хочешь, можешь взять их на час.

Хайде тут же протянул руку, на скулах его вспыхнули красные пятна. Порта снова принялся небрежно перебирать фотографии.

— Потрясающие, а? Взгляни-ка на эти груди…

— Ну, хватит, давай их!

— Имей в виду, — рассудительно заговорил Порта, — овчинка выделки не стоит, если у тебя не будет времени как следует полюбоваться. На твоем месте я пошел бы с ними в сортир и заперся там на часок-другой. Тогда в полной мере…

Хайде прошиб пот.

— Сколько хочешь за них?

— Нисколько. Они не продаются. Я сам только что при обрел их.

— Тогда чего же… чего же…

Губы Хайде так подергивались, что он едва мог говорить.

— Можешь взять их напрокат, если хочешь. Сто марок в час за все, за отдельные по пятерке.

— Спятил? — К Хайде неожиданно вернулся дар речи. — Сто марок в час, чтобы посмотреть на жалких старых шлюх? Смеешься?

Порта, пожав плечами, спрятал фотографии в футляр от противогаза.

— Как знаешь, никто тебя не неволит.

И отошел, бросив Хайде разрывавшимся между желанием и возмущением. Вскоре тот догнал его и жарко за говорил ему на ухо.

— Ладно, давай. Держи сто марок. Надеюсь, понимаешь, что это грабеж средь бела дня?

— Ну, — взглянул на него Порта, — если тебе так не терпится посмотреть непристойные картинки, это не моя вина, верно?

С горящим от похоти и стыда лицом Хайде схватил фотографии, сунул их глубоко в карман и, не говоря ни слова, ушел. Когда его сменили на посту, он скрылся в уборной и не показывался оттуда целый час.

Как только Порта вернулся в караульное помещение, Барселона объявил:

— Гестаповцы забрали лейтенанта Ольсена.

— Да? Ну и что? — ответил Порта. — Он может позаботиться о себе. За что его загребли?

— Никто не знает, но могу сказать тебе вот что — все начальство бесится из-за случившегося.

— Много от этого проку…

— Хинка рвет и мечет, адъютант только об этом и говорит. По словам фельдфебеля Грюна, мы больше не увидим здесь Ольсена. Похоже, вскоре у нас появится новый ротный.

— Тут явно что-то серьезное, — сказал Легионер, он только что вошел и услышал последние слова нашего раз говора. — Я видел, как его увозили. Эсэсовский «мерседес» с этим педиком Билертом на заднем сиденье. Сами знаете, что это означает — отдел четыре дробь два А. Там занимаются только крупными делами.

— Что же он мог сделать? — недоуменно спросил я.

— Беда с дурачками офицерами, — равнодушно пожал плечами Порта, — в том, что они понятия не имеют, когда нужно прекратить треп — ля-ля-ля где попало, кто угодно может подслушать. Но они так влюблены в звучание своих голосов, что плюют на то, подслушивают их или нет. Им хочется, чтобы их слышали — черт, иногда они говорят так громко, что поневоле слышишь. А потом сидят на своих толстых задницах, с жестяными побрякушками на груди, и думают, что находятся в безопасности, что раз они офицеры, то никто не может их тронуть; похоже, не понимают, что когда доходит до дел с людьми вроде Билерта, тут никакой разницы, лейтенант ты или рядовой.

— Спорю на пять марок против щепотки грязи, — сказал Штайнер, — Ольсена мы больше не увидим.

— Это точно, — согласился Легионер.

Неожиданно Малыш с топотом ввалился в караульное помещение, создавая шума больше, чем обычно, и явно напрашиваясь на драку. Он швырнул винтовку в угол, бросил каску на ступни Барселоне и плюнул в чью-то чашку, проходя мимо нее.

— Какая муха тебя укусила? — проворчал Барселона, пинком отбросив каску к дальней стене.

— Скажу, какая! — проревел Малыш, словно бык в смертельной агонии. — Я провел все время на посту, улещивая дамочку возле заграждения под током…

— Что ты делал возле него? — с подозрением спросил Старик.

— Улещивал дамочку, как сказал. Я…

— Ты не имел права там находиться, — заявил Старик.

— А я был, и наплевать! — ответил Малыш.

— И что? — спросил я. — Она не согласилась?

— Согласилась как миленькая — злобно сказал Малыш. — Только мне тут жутко приспичило отлить…

— И что?

— И я начал отливать… — Он повернулся и беспомощно протянул руки. — Отливали когда-нибудь на проволоку под током?

Грянул оглушительный смех. Малыш нахмурился.

— Вам смешно! Я чуть не сгорел заживо — она стоит с трусиками в руках и лопается от смеха, а я хочу прекратить отливать и не могу — надо же такому случиться!

Разъяренный несправедливостью судьбы Малыш саданул о стол громадным кулаком.

— Дамочка в полной готовности ждет, чтобы ее отымели, а я стою и отливаю, аж живот сводит!

— Очень досадно, — сказал Порта. — Прими мои соболезнования. Я знаю, каково это. Со мной такое случалось. Не из-за проволоки под током, конечно — мы не настолько глупы, — но похожее положение дел…