До сих пор - в течение многих и многих лет - я никогда никому не говорил о той давней обидной пропаже. Тем более, что в какой-то степени ее удалось восполнить - переснять отпечатки, которые были сделаны сразу же по возвращении из Ленинграда.

Я был маниакально убежден, что через меня эти мерзавцы смогут попытаться достать отца.

Сейчас, размышляя об этом, я испытываю досаду на себя. Все-таки унизительно жить, постоянно кого-то подозревая. Но, с другой стороны, что с этим можно было поделать тогда, в той нашей стране?

Ладно, вернемся в Ленинград.

Папа вспоминал, что как-то в один из очередных набегов московской богемы на Питер, Зощенко остался ночевать у него в гостинице.

Номер был большой, люкс, и кроме отца и Зощенко там ночевал еще один господин, с неважной репутацией, говоря точнее - стукач. Но он был писатель, примыкал к их компании, и, насколько я понимаю, речи о том, чтобы выгнать его, не общаться с ним - не заходило.

От улегся в гостиной, на диване.

Под утром отца разбудил шорох в соседней комнате, дверь в которую была открыта. Тень господина с нехорошей репутацией перемещалась в утреннем сумраке.

Зощенко тоже проснулся и внимательно наблюдал за происходящим.

Накинув халат, господин на ватных с перепою ногах направлялся в ванную комнату.

Когда он скрылся из виду, Зощенко поднял палец и произнес таинственным шепотом:

– Ходит...

Раз уж пришлось к слову, позволю себе изложить еще два эпизода, связанные с только что упоминавшейся малопривлекательной личностью.

Многозначительность, даже респектабельность этому господину придавала его запоминающаяся внешность, а именно, живописная прическа - ниспадающие чуть ли не до плеч окрашенные благородной сединой локоны.

Поэт и мыслитель - не иначе!

И вот как-то за пиршественным столом (все в том же Питере) отец обратился к нему с заманчивым предложением:

– Давайте поступим так: вы отправляетесь в парикмахерскую и там вас стригут наголо, а за это вы получаете деньги.

– Сколько?

– Не мало.

– Сколько же?

– Две тысячи!

– Ого!

Да, в те времена это были большие деньги, тем более для такого в общем-то пустого случая. Требовалось все лишь побриться наголо.

Ведь не навсегда же, а лишь на время. Волосы-то отрастут!

Господин порозовел от волнения.

– А кто мне даст эти деньги?

– Я,- ответил отец.
– Соглашайтесь.

– А у вас есть эта сумма?

– Разумеется.

Отец извлек из кармана пачку денег, отсчитал две тысячи и положил их на стол.

– Все очень просто: пострижетесь, и деньги ваши!

Из розового тот превратился в красного.

– Мы свидетели, - сказал кто-то из собутыльников.
– Идите, а мы присмотрим за вашими деньгами.

Все ждали.

Поэт и мыслитель бросился было к выходу, но остановился, на мгновение задержался у открытой двери и бледный вернулся к столу.

– Ну, что же вы!

– Не буду стричься! Оставьте деньги себе!

А вывод отец делал такой: упомянутый персонаж никак не мог постричься, потому что остаться без волос было для него равносильно самоубийству.

Достаточно ему было лишиться своей отличительной черты, густых благородных седин, как и вся личность точно по волшебству рассыпалась бы и вместо романтической значительности остался бы пшик.

И второй эпизод.

Однажды в небывалом ажиотаже и волнении седовласый мыслитель появился в компании и с порога провозгласил:

– Я въехал в Кремль на "Пежо"!

– А выехал на "жопе" (с ударением на последнем слоге), - немедленно раздался насмешливый голос отца.

Главной притягательной силой во время того нашего приезда в Ленинград был Эрмитаж. Причем не весь бесконечный музей, а несколько залов на третьем этаже, где выставлены работы великих французских импрессионистов.