Однако еще вечером того дня, когда воспоминания были написаны, отец перед тем, как "сдать" рукопись в редакцию, по моей горячей просьбе прочел их вслух.

Со слезами на глазах и с горечью в сердце я прослушал папино сочинение и оно мне очень понравились. Но к сожалению почти ничего из этих воспоминаний не запомнилось. Возможно, крупицы фактов были растворены в большом количестве эмоциональных размышлений.

Хотелось бы сейчас без слез на глазах и без горечи в сердце прочесть то, что было написано тогда отцом, по горячим следам и в том именно душевном состоянии.

И не только заметки отца, но и других авторов.

Воскрешаю факт существования сгинувших рукописей для того, чтобы подтвердить хорошо известную истину - в те тоталитарные времена ничто не могло появиться в печати только лишь по желанию автора.

Требовалось разрешение руководства.

Со смертью Сталина политика резко становилась другой, менялся объект поклонения, и новое руководство решительно меняло оценки...

Что же касается воспоминаний, не написанных, а услышанных мною из уст отца, то некоторые я очень хорошо запомнил, потому что они были сильно окрашены эмоциями.

Помимо воли отца личные наблюдения за Сталиным, его повадками, жестами, походкой были очень зримы, рождали представление о живом персонаже, даже просвечивали черты характера, но не несли прямой оценки. Они были как бы бесстрастными, сторонними.

Но вот когда диктатор представал в пересказанных отцом впечатлениях других людей, его личность окрашивалась в довольно мрачные тона.

Мне запомнились две цитаты из рассказанного отцу Демьяном Бедным о его грозном и опасном соседе, занимавшем квартиру в том же кремлевском коридоре.

Демьян Бедный, большой библиофил, любитель и почитатель книг, рассказал отцу, не скрывая презрения, как Сталин своим толстым и коротким указательным пальцем неряшливо разрывал неразрезанные страницы в новой книге, взятой у Бедного на прочтение,

С тем же презрением и даже еле скрытым негодование Демьян Бедный как-то рассказал отцу, когда тот пришел к нему в гости в его квартиру в Кремле, что первого мая увидел на праздничном столе вождя свежую землянику.

– У великих князей такого не было!

Свое отношение к лучшему другу советских писателей отец ненавязчиво привил и мне, хотя в те тяжелые времена не предпринимал попыток раскачать мое чувство обожания вождя.

Понизив голос, доведя его до шепота, родители на всякий случай предупреждали нас детей, чтобы мы о чем-то молчали на улице. Учила мама, а папа с тревожным озабоченным видом выражал молчаливое согласие.

Мы твердо усвоили правило: то, о чем можно говорить дома, нельзя во дворе.

Так сказать, двойной стандарт.

Отец некоторое время размышлял над пьесой о Сталине. Главным персонажем должна была стать старая няня, многие года прожившая в семье диктатора и вынесшая ему в конце концов смертный приговор, который сама же и привела в исполнение, отравив тирана.

То есть отец предполагал, что Сталин был умерщвлен кем-то из домашних, кто не мог вынести преступлений и решил положить конец злодеяниям.

Разумеется, речь идет не об истинных фактах, а о лишь о художественном осмыслении реальных событий.

Кто знает, существовала ли в действительности женщина, няня в семье Сталина, душа которой не смогла смириться со злодеяниями Хозяина. Причем, со злодеяниями не только семейными, но и в масштабах страны и мира.

Не стану расшифровывать и комментировать замысел пьесы, потому что отец довольно скоро остыл к нему, не найдя, видимо, достаточно весомых подтверждений своему предположению. Но этот замысел красноречиво отражает его отношение к чудовищной и кровавой эпохе сталинизма и уверенность в силе и справедливости нравственной оценки, которую дает всему случившемуся рядовой представитель народа - старая няня.

Вернемся к образу приоткрывшейся в стене двери.

Величью гения не верь,

Есть только бронзовая дверь

Во тьму открытая немного

И два гвардейца у порога.

В этом четверостишии отца (1952 год), названном "Могила Тамерлана", а в действительности посвященном мавзолею Ленина на Красной площади, также присутствует маленькая дверь, за которой - тайна.

Личная жизнь вождя, сокрытая за ней, постепенно становится известной, перестает быть тайной.