Однако же ее вытесняет какая-то другая тайна.

Возможность новой тайны беспокоит, и неудивительно поэтому, что самым первым произведением "новой прозы" "нового" Катаева, или, как отец ее иронически называл, "мовизма", стала повесть "Маленькая железная дверь в стене".

Это произведение о жизни Ленина в Париже.

В самом начале двадцатых годов, когда отец уже перебрался в Москву и, сотрудничая в Народном комиссариате по делам образования, общался с Надеждой Константиновной Крупской, он просил познакомить его с Лениным.

Крупская выразила свое согласие и даже "подвела политическую базу" под возможность такого знакомства.

Якобы вождю мирового пролетариата и руководителю молодой советской республики интересно было бы за чашкой чая поговорить с молодыми литераторами, занимающимися агитацией и пропагандой.

Крупская объясняла, что сейчас Владимир Ильич хворает и со встречей придется немного подождать:

– Вот Владимир Ильич поправится...

Как известно, этого не случилось.

На последующую вскоре смерть Ленина отец откликнулся стихотворением - очень напряженным, жестким.

Стужа, птицы замерзают налету, жизнь превращается в застывшую скульптуру. Не мог не найти отражения в этой поэтической работе факт-слух, ставший тогда известным и произведшим на отца сильное впечатление - мозг Ленина окаменел от склероза и в пальцах анатома от него, как от каменного, отскакивал пинцет.

Задумав книгу о Ленине в Париже, отец меньше всего собирался делать какие-то биографические открытия, связанные с пребыванием вождя мирового пролетариата в самом буржуазном, роскошном и элегантном городе мира. Все было хорошо известно партийным историкам, на какие-то факты было наложено "табу" (пьянство и "матримониальные курбеты", если таковые были, и остальное в том же роде), и отец вовсе не желал никаких разоблачений Ленина.

Его задача была самой что ни на есть простой - посетить места, где бывали Ленин и Крупская, и по возможности "зримо" описать эти уголки Парижа.

Элементарная задача для "исторического репортера".

Но отец не был историческим репортером.

И хотя его блужданиям по "Ленинским местам" сопутствовали разные мелкие открытия, способные вызвать глубокую радость у поклонников вождя, он искал другое - таинственную и единственную "маленькую железную дверь в стене".

Нашел ее, нашел так же возможность отомкнуть, и за ней снова, уже в который раз за бесконечную творческую жизнь, обнаружил свою Атлантиду.

На сей раз то был огромный ангар французского исторического музея военной авиации, где в числе множества экземпляров самых разных самолетов всех времен и народов отец с замиранием души встретил своего старинного знакомца еще по дореволюционному одесскому детству - знаменитый летательный аппарат Блерио...

Плоский, мало выразительный портрет вождя будущей революции на фоне великой эпохи.

Повесть "Маленькая железная дверь в стене", произведение формально конъюнктурное, выполненное для галочки идеологических начальников (ездишь в Париж, так отрабатывай!) явилась для отца ни чем иным, как очередной попыткой воскресить навсегда исчезнувшее.

Мне довелось побывать в Париже вместе с отцом, ходить с ним по улочкам Латинского квартала, по набережным Сены. При мне он сделал художественное открытие по поводу двух строк стихотворения Мандельштама, посвященное этому великому городу:

И во дворе военной школы

Играли мальчики в футбол.

Мы с отцом возвращались домой с правого берега реки на левый в гостиницу на авеню де ля Бурдоне - спустились к Сене с лестниц Трокадеро, затем двинулись по мосту Йены в сторону Эйфелевой башни, на Марсовом поле полюбовались игрой энергичных и азартных пожилых французов в шары, и когда подходили к Эколь мелитер, за оградой которой на плацу молодые люди занимались физкультурой, отец схватил меня за плечо и воскликнул:

– Эколь мелитер это ничто иное, как военная школа! И там он видел мальчишек, гонявших футбольный мяч!

И снова повторил мандельштамовское двустишие.

Как-то отец повел нас с мамой обедать в ресторан Куполь на бульваре Монпарнасе.

Народу было много, мы ждали своей очереди в американском баре, так сказать, в предбаннике главного ресторанного зала.

Вот выкликнули "Месье Катаев" (с ударением на последнем слоге), и мы отправились к заказанному столику.