Но тогда почему она носит неподходящие туфли и неподходящий бюстгальтер? Почему она лжет о языках, которые знает?

Нет, судя по обстоятельствам, она никак не может быть непричастным посторонним человеком. Она здесь, чтобы причинить вред, а его задача — выяснить какой. И кому.

Он начал было вновь завязывать тесьму, которая удерживала распадающиеся полы шелковой сорочки, но остановился, оставив ее обнаженной ниже талии. Она будет гадать, в чем дело, но не вспомнит. На самом деле он сможет сотворить с ней все, что только пожелает, — а она не будет этого помнить.

Ему много что понравилось бы сделать с ней — но по большей части это делалось гораздо лучше в бодрствующем состоянии и при ее активном участии. Она могла быть достаточно неопытной, чтобы не воспользоваться выгодной ситуацией, когда он сегодня так вульгарно полез к ней, но он не стал бы полагаться на это. Она уже достаточно выдала себя. Лежа под ним, голая, чувствуя, как он движется внутри нее, она расскажет ему о себе больше, чем сама знает.

Но не тогда, когда она без сознания.

Он присел на кровать рядом с ней, разглядывая ее спящую. Все упростилось бы, если бы он убил ее прямо сейчас. Он может сделать это быстро, аккуратно, а потом просто сказать Хакиму, что он ей не доверял. Хаким такое поймет.

Бастьен положил руку на ее шею. Ее кожа была теплой и нежной, его загорелая рука выделялась на ее белизне. Он чувствовал, как мерно бьется ее пульс, видел, как поднимается и опускается грудь при дыхании. На мгновение он сжал пальцы, затем убрал руку.

Впоследствии он и сам не был уверен, почему это сделал. Нехарактерный для него поступок. Впрочем, в последнее время он то и дело играет по разным правилам. Или вообще игнорирует правила, которым его учили.

Он растянулся рядом с ней на постели, положив голову на подушку, на которой лежала ее голова. От нее веяло смешанным запахом душистого мыла, «шанели» и коньяка. Соблазняющее сочетание.

— Кто же ты, беби? — прошептал он. — И зачем ты здесь?

По крайней мере еще шесть часов она не сможет ответить. Он посмеялся сам над собой и встал с постели. Пора. Оружия у нее нет, значит, ее миссия заключается в сборе информации. А он может гарантировать, что ничего из того, что ей удастся узнать, не выйдет за стены замка.

Пора.

Хлоя никогда долго не нежилась в постели, просыпаясь. Она поднималась как по тревоге, чувствуя себя до отвращения бодро, и поднимала возню, пока ее полусонные родственники проклинали ее, угрожая пришибить на месте, если она немедленно не прекратит шуметь.

Это утро ничем не отличалось от прочих, за исключением того, что, когда глаза ее раскрылись, она не представляла, где находится.

Хлоя решила не паниковать, поскольку паника была зряшной тратой времени. Она лежала тихо, неподвижно, позволяя памяти всплывать из глубины. Замок и ее простодушное согласие занять место Сильвии. Слишком много вина вчера вечером и опытный рот Бастьена Туссена.

Ее уже сто лет не целовали, и ничего удивительного в том, что она все еще помнит ощущение его губ. Скверно, что она никак не может от этого освободиться. Что, если все это было спектаклем, который он разыграл? Он, наверное, хорошо разыгрывает спектакли.

Но она всегда была слишком разборчива, и слишком неуступчива, и, как говорили ее друзья, слишком американиста для того, чтобы по-настоящему наслаждаться удовольствиями случайного секса. И хотя роман с кем-нибудь вроде Бастьена стал бы событием запоминающимся, в действительности у нее потом не осталось бы ничего, кроме воспоминаний.

Она села, стараясь не двигаться резко, и приложила руку к голове, ожидая вспышки боли, которую заслужила целиком и полностью, выпив столько красного вина. Но боль не пришла. Она попробовала покачать головой, приготовившись к тому, что задержавшаяся боль ударит ее в отместку еще сильнее, но ничего не почувствовала.

На прикроватном столике стоял коньяк. Она, оказывается, пила коньяк перед тем, как провалиться в сон, — и удивилась, что помнит это. Вообще говоря, ее опьянение не должно было быть таким уж глубоким, и все-таки странно, что больше она не помнит ничего. Выпила коньяку, а потом вроде бы уронила бокал. И упала.

Но она лежала на просторной уютной кровати, а бокал стоял на подносе, и на дне его оставались следы напитка. Должно быть, она выпила больше, чем ей кажется.

Она откинула покрывало и спустила ноги с кровати. И вдруг замерла. Ее рубашка… то есть рубашка Сильвии… она была шелковая, и сверху донизу по ней шел ряд тонких атласных завязок. Но теперь эти завязки были наполовину развязаны — от подола до талии. Что она делала ночью?

Да, что-то невесело. Хлоя приняла душ, оделась и старательно привела себя в соответствие роскоши, одолженной ей Сильвией. Взглянув на туфли из кожи молодого оленя, на их заостренные мысы и высокие тоненькие каблуки, она застонала. Может быть, стоит сказать, что в ней есть японская кровь, а потому она должна ходить босиком?

Нет, не прокатит. Сколько бы она ни мечтала об экзотической родословной, на самом деле она до уныния правильная американка англосаксонского происхождения, и на этот счет ей никого не удастся обмануть.