– Какой вздор, – перебила мать. – Если Пророку нужен лучший лекарь, можно приказать ее выпустить.

Ни отец, ни сын и виду не подали, что слышали эти слова.

– Мирителисина – высшая жрица Квенести Па. Никто в Сильваносте и сравниться с ней не может в искусстве врачевания. – Ниракина обращалась к Ситасу. – Она находится в заточении уже больше полугода. Разве это не достаточное наказание за минутную неосторожность?

Ситэл закашлялся, долгий, сотрясший тело пароксизм заставил его скрючиться на постели.

– Это застарелая лихорадка, – ловя ртом воздух, выговорил он. – Я знаю, иногда она возвращается.

– Лихорадка? – переспросил Ситас.

– Наследство бурно проведенной молодости, – слабым голосом ответил Пророк. Он приподнялся в кровати, и Ниракина поднесла к его губам чашу с прохладной водой. – Когда я был молодым, то часто охотился на болотах в устье Тон-Таласа. Тогда я и подхватил лихорадку.

Ниракина подняла взгляд на Ситаса.

– Это случилось более чем за двести лет до твоего рождения, – успокоила она сына. – Раньше у него бывали приступы, но не такие сильные.

– Отец, надо послать за жрицей, – угрюмо посоветовал Ситас. Пророк вопросительно поднял брови. – Необходимо продолжать переговоры с гномами и людьми, и только сильный, здоровый правитель может установить справедливость.

– Ситас прав, – поддержала его Ниракина. Она приложила маленькую руку к горячей щеке мужа. – Прикажи выпустить Мирителисину.

Пророк вздохнул – из горла его вырвался сухой, дребезжащий звук.

– Ну, хорошо, – смирившись, проговорил он. – Пусть будет по-вашему.

Тем же утром, позже, раздался стук в дверь. Ниракина крикнула посетителю, чтобы он входил. Появился Таманьер, опустив взгляд в пол.

– Великий Пророк, я говорил с Мирителисиной, – подобострастно произнес он.

– И где же она? – резко спросил Ситас.

– Она… она отказывается прийти, мой принц.

– Что?! – воскликнул Ситас.

– Что? – эхом отозвалась Ниракина.

– Она не придет к тебе, Высочайший, и не соглашается покинуть тюрьму, – объяснил Таманьер, покачав головой.

– Она что, ума лишилась? – фыркнул Ситас.

– Нет, господин. Мирителисина считает, что ее страдания в тюрьме привлекут всеобщее внимание к тяжелому положению бездомных.

Несмотря на свою слабость, Пророк начал тихо смеяться.

– Ну и характер! – сказал он. Смех грозил перейти в кашель, и Ситэл умолк.

– Да это же вымогательство! – злобно воскликнул Ситас. – Она уже диктует нам условия!

– Не обращай внимания, сын. Таманьер, прикажи, чтобы открыли дверь ее камеры. Скажи охранникам, пусть не дают ей ни еды, ни питья. Когда она достаточно проголодается, то выйдет.

– А что ты сделаешь, если она не придет? – в смятении спросила Ниракина.

– Буду жить дальше, – был ответ. – А теперь оставьте меня, вы все. Я хочу отдохнуть.

Таманьер отправился исполнять поручение. Ситас и Ниракина выскользнули из спальни, поминутно оглядываясь на Пророка. Ситас был поражен тем, насколько маленьким и слабым выглядел его отец, лежавший на огромной кровати.

Оставшись в одиночестве, Ситэл медленно поднялся. В висках у него стучало, но через некоторое время сознание прояснилось. Он поставил ноги на пол, и прохладный мрамор успокоил его. Поднявшись с кровати, Пророк осторожно двинулся к окну. Перед ним раскинулся Сильваност. Как он любил его! Не сам город, который был лишь скопищем зданий, но народ, каждодневное биение тысяч сердец, которое делало его живым.

Буря утихла еще вчера, и воздух стал кристально чистым, хоть и слегка прохладным. Высоко в небе, от горизонта к зениту, протянулись похожие на кружево облака, словно пальцы, стремящиеся достичь жилища богов.

Внезапно Ситэла пронизала дрожь. Белоснежные облака и сияющие башни завертелись перед глазами. Он ухватился за занавесь, чтобы не упасть, но руки не слушались его, и ткань выскользнула из пальцев. Колени Ситэла подогнулись, и он рухнул на пол. Никто не видел, как упал Пророк. Он неподвижно лежал на мраморе, и луч солнца путешествовал по его телу.

Ситас спешил по залам дворца, разыскивая Герматию. Он заметил, что жена не осталась с Пророком, она боялась, что болезнь свекра заразна. Какое-то предчувствие привело Ситаса на верхний этаж, где находилась его старая холостяцкая спальня. К своему удивлению, принц обнаружил, что священная свеча горит, а на столе у кровати лежит свежая алая роза, цветок, посвященный Матери. Ситас представить себе не мог, чьих это рук дело. У Герматии не было причин приходить сюда.

Вид розы и свечи несколько успокоил озабоченного принца. Он опустился на колени перед столиком и погрузился в медитацию. Наконец он вознес молитву Матери, прося послать отцу выздоровление и надоумить его самого, как найти примирение с женой.