Все было еще слишком живо и болезненно в памяти Эллены, многое из этого было страшным или неопределенным, и о многом она даже не отважилась бы рассказать, поэтому Эллена попросила не ждать от нее подробного рассказа. Не забывая предостережений Скедони, она начала свой рассказ с того момента, как ее разлучили с Винченцо в церкви в Челано в момент их венчания, а затем, минуя многое, рассказала, как добралась до Неаполя и до монастыря.

Оливия понимала ее и не расспрашивала ни о чем, а просто слушала. Так они беседовали до тех пор, пока не зазвонил колокол к последней вечерне. После мессы они разошлись по своим комнатам.

В монастыре Санта-Мария-дель-Пианто Оливия обрела тот покой, о коем она не могла и мечтать, и, говоря об этом, она не могла удержаться от слез. Спустя несколько дней после приезда Оливии в монастырь Эллена сначала с удивлением, а потом и некоторым разочарованием замечала, что тень печали снова не сходит с лица ее друга. Но вскоре иные тревоги отвлекли Эллену.

Когда она увидела в монастыре старую больную служанку Беатрису, она сразу поняла, что та принесла ей плохие вести. Она знала осторожность Скедони, который не передал бы ей новости о Винченцо через старую Беатрису. Следовательно, старушку, несмотря на ее немощь, привело сюда что-то очень важное. Первая и единственная мысль была о Винченцо, но у Эллены не было сил спросить об этом.

Бедная старушка, едва стоящая на ногах то ли от болезни, то ли от усталости, проделав нелегкий для нее путь, прежде уселась, чтобы перевести дух, а потом уже прислушалась к тому, что спрашивала Эллена.

— О, синьорина, вы не представляете, что значит проделать этот путь в моем-то возрасте. Милуй вас Господь от этого.

— Как я понимаю, ты принесла мне плохие вести, — неуверенно промолвила Эллена. — Я готова выслушать тебя, не бойся, говори.

— Святой Марко! — воскликнула Беатриса. — Если смерть — это плохие вести, то вы угадали, синьорина. Как вы узнали, моя госпожа? Я была первой, кому довелось это услышать, и поспешила прямо к вам, да, видно, не успела… Меня кто-то опередил.

Она умолкла, увидев, как побледнела девушка. Еле слышным шепотом Эллена попросила продолжать.

— Вы сказали, что готовы выслушать, но на вас лица нет, — сокрушалась старушка.

— Что ты хочешь мне сказать? — с трудом промолвила Эллена. — Когда это произошло, говори.

— Я не могу сказать точно, синьора, когда это случилось, но слуга синьора маркиза сказал мне об этом.

— Маркиза? — срывающимся от волнения голосом спросила Эллена.

— Да, моя госпожа, и я ему верю.

— Смерть в доме маркиза? — вскрикнула Эллена.

— Да, синьорина, так сказал слуга. Он проходил мимо нашей виллы, а я в это время беседовала с бакалейщиком, что приносит нам макароны… О, моя госпожа, вы больны…

— Нет, я здорова, — возразила Эллена слабым голосом, моля Беатрису взглядом, который был красноречивей слов, продолжать дальше. — Прошу тебя, продолжай.

— Так вот, увидев меня, слуга и говорит: «Давненько не видел я вас, госпожа». А я ему: «И я вас тоже». Кто теперь помнит о нас, старухах. Сегодня живы, завтра, глядишь, уже нет. С глаз долой, из сердца вон…

— Умоляю тебя, Беатриса, кто умер? — перебила ее Эллена. — О ком он говорил? — Она была не в силах спросить о Винченцо.

— Сейчас узнаете, синьорина. Так вот, вижу, ему не терпится поговорить, и справляюсь, как там у них во дворце. «Плохо, — говорит он мне. — Разве вы не слышали?» — «Что я должна была слышать?» — отвечаю я. «А то, что у нас случилось».

— О Господи, — простонала Эллена. — Он умер? Винченцо умер?

— Сейчас все узнаете, госпожа, — невозмутимо продолжала старушка.

— Да покороче же рассказывай. Скажи, да или нет?

— Я так не могу, синьорина, я расскажу все по порядку. Имейте терпение, а если будете торопить, тогда я помолчу лучше.

— Боже, дай мне терпение, — простонала бедная девушка, пытаясь взять себя в руки.

— Тогда, синьорина, я пригласила его в дом. Он сослался на то, что очень спешит, но я, зная, синьорина, как вам важно знать, что там происходит, в этой семье, решила не отпускать — это так просто — и пригласила освежиться лимонным напитком. Он тут же позабыл о своих делах, и мы славно поговорили.

Теперь старая Беатриса могла говорить сколько ей угодно, ибо для Эллены было уже все равно. Она была не в силах ни плакать, ни кричать. Ей казалось, что она онемела, превратилась в кусок льда. Слова Беатрисы не долетали до ее слуха.

— Когда я спросила у него, что же все-таки у них произошло, — увлеченно продолжала ничего не замечавшая Беатриса, — он наконец мне все рассказал. Уже целый месяц, как она болела, я хочу сказать, маркиза…

— Маркиза? — опомнившись, воскликнула Эллена.