Хэрэгг приподнял кожаный занавес на входе в хижину и всмотрелся наружу, чтобы посмотреть, что густо и неторопливо падает первый снег, покрывая землю толстым слоем.

— Многие годы, — сказал он, всё ещё всматриваясь в снег, — я сопротивлялся изо всех сил этому миру и его богам. Я пытался всему найти объяснения!

Он бросил занавес, и бросил на Сабана почти вызывающий взгляд.

— Она не доставляла мне радости, эта борьба. Но потом я встретил твоего брата. Он не может ничего знать, думал я, он слишком молод! Однако он знал! Он знал! Он открыл рисунок мира!

— Рисунок? — с недоумением спросил Сабан.

— Он открыл рисунок мира, — серьёзно повторил Хэрэгг, — и всё будет по-новому, всё будет правильно, и всё изменится.

Одной из зимних ночей, когда земля лежала твёрдая как лёд, а деревья были покрыты инеем, сверкающим под бледной затуманенной луной, из леса к северу от Каталло слегка прихрамывая, медленно вышел человек и пошёл через вспаханные поля. Это была самая долгая и тёмная ночь, и никто не видел его. От хижин в селении поднимался небольшой дымок очагов, уже превратившихся в угли, но собаки Каталло спали, а зимующие коровы, овцы, козы и свиньи были укрыты в хижинах, где их не мог побеспокоить приход странника.

Волки видели человека, и в сумерках десяток серых зверей преследовали его, их языки свисали, когда они кружили позади него. Но человек обернулся и завыл на них, и они сначала заскулили, а затем скрылись в тёмных, покрытых инеем деревьях. Человек продолжал идти вперёд. Теперь, при свете звёзд перед рассветом, он подошёл к северному входу великого храма.

Огромные камни внутри высокого земляного вала мерцали от инея. На мгновение, остановившись на входе, ему показалось, что огромное кольцо валунов подрагивает, словно хоровод танцоров, переступающих с ноги на ногу. Танцующие камни. Он улыбнулся этой мысли, затем заторопился через лужайку к хижине Санны.

Он осторожно отодвинул в сторону кожаный занавес, висящий на входе, и запустил порыв воздуха, который внезапно раздул угасающий очаг. Он нырнул в хижину, опустил занавес и замер.

Он почти ничего не мог видеть. Очаг был всего лишь углями с золой, а лунный свет не проходил через дымовое отверстие в крыше. Поэтому он присел на корточки и стал прислушиваться, пока не расслышал дыхание трёх человек. Трое спящих.

Он прополз через хижину на коленях, двигаясь медленно, чтобы не шуметь, и когда обнаружил первого из спящих, молодую рабыню, он зажал одной рукой ей рот, а свободной рукой резанул ножом. Её дыхание хрипло забулькало в перерезанном горле, она подёргалась и затихла. Вторая девочка умерла таким же образом, и тогда человек отбросил осторожность и подошёл к костру, чтобы подуть на тлеющие угли и подложить в них сухие дрова и тонкие веточки, так что языки пламени ярко разгорелись, освещая подвешенные черепа, крылья летучих мышей, пучки трав и кости. Свежая кровь искрилась на шкурах и на руках убийцы.

Одна оставшаяся спящая приподнялась в дальнем углу хижины.

— Уже утро? — спросил её старческий голос.

— Не совсем, моя дорогая, — сказал человек. Он подложил несколько крупных кусков дерева в очаг. — Хотя, уже почти рассвет, — добавил он успокаивающе, — но он будет холодным, очень холодным.

— Камабан? — Санна приподнялась на куче шкур, служившей ей постелью. Её черепоподобное лицо, обрамлённое спутанными седыми волосами, выражало удивление, и даже радость. — Я знала, что ты вернёшься, — сказала она. Она ещё не увидела свежую кровь, а дым от костра скрывал ее запах. — Где ты был? — ворчливо спросила она.

— Я бродил среди гор и молился в храмах, которые старше самого времени, — тихо сказал Камабан, ещё подкладывая дров в разгорающийся огонь, — я разговаривал со жрецами, старыми женщинами и колдуньями, пока не испил до дна всё знание мира.

— До дна! — Санна рассмеялась. — Ты едва ли приложился к источнику, молодой глупец, не говоря уже о том, чтобы испить его до дна.

По правде говоря, Санна знала, что Камабан её лучший ученик, человек, способный соперничать с ней самой в мастерстве, но она никогда не говорила ему этого. Она наклонилась в сторону, обнажив ссохшуюся кожу груди, и достала свои медовые соты. Она положила кусок в рот и шумно засосала.

— Твой брат ведёт с нами войну, — угрюмо сказала она.

— Ленгару нравится воевать.

— И нравится делать детей. Дирэввин беременна.

— Я слышал об этом.

— Возможно, её молоко отравит выродка, — сказал Санна, — и его отца тоже.

Она натянула меха вокруг плеч.

— Ленгар захватывает наших людей, Камабан, и приносит их в жертву своим богам.

Камабан сел на пятки.

— Ленгар полагает, что боги подобны собакам, которых можно кнутом принудить к повиновению, — сказал он, — но очень скоро он узнает, что их кнуты намного сильнее. Но сейчас он исполняет волю Слаола, и я полагаю, у него всё получится.

— Слаол? — зашипела Санна.

— Великий бог, — с почтением в голосе сказал Камабан, — бог, стоящий выше всех богов. Единственный бог, во власти которого изменить наш несчастный мир.

Санна уставилась на него, струйка перемешанной с мёдом слюны потекла с её губ.

— Единственный бог? — спросила она, не веря своим ушам.

— Я говорил тебе, что я хочу учиться, — сказал Камабан, — поэтому я учился, и я понял, что Слаол — это бог, который выше всех других богов. Нашей ошибкой было поклоняться остальным, так как они слишком пресмыкаются перед Слаолом, чтобы обратить на нас внимание.