Шрифт:
Я оказалась ближе к краю платформы и первая увидела мёртвого полицая. Он лежал на рельсах, нелепо подогнув ноги и сжимая левой рукой цевьё «калашникова». Совсем «свежий» – я не чувствовала запаха разложения. Но откуда? Его не могло быть здесь! СОКовцы наверняка заранее прочёсывали станцию!
Может кто-то сумел уже после проверки?
Долго колебаться я не стала. Прыгнула на рельсы и вырвала из закоченевшей руки автомат. Передёрнула затвор и, крутнувшись на спину, послала длинную очередь вдоль края платформы. Не промазала.
А они ничего не успели: ни пригнуться, ни достать пистолеты. Лишь осели неуклюжими мешками.
Я вскарабкалась наверх. Оба неподвижны. По гранитным плитам расползались тёмные лужи. Не спуская тела с прицела, я подошла ближе. И задрожала, едва не выронив «калашников». На платформе лежали отец и младший брат.
Но это же невозможно! Я хорошо знаю!
Отец приоткрыл веки, слабо позвал:
– Таня…
И, отбросив оружие, я рухнула рядом на колени:
– Папа! Папочка…
Его пробитая рубашка быстро темнела от крови. Та самая, светлая, немного вылинявшая рубашка, в которой я его видела последний раз.
– Что ты наделала, дочка…
– Прости, прости меня, папа, – бормотала я, захлебываясь слезами, срывая с себя куртку и подкладывая ему под голову.
А потом я поняла, что мы уже не в метро. Низкое ноябрьское небо сеялось мелким дождём над окраиной Воронежа. Вон там, в дымке, темнеют городские дома, а здесь уже поле. Огромное ноле. Вечер.
Столько раз я видела это в своих снах…
Люди, много людей, идут через поле, тяжело передвигая ноги с налипшими комьями грязи. Сзади остались подкупленные полицаи. Скоро опустится тьма, а до леса уже не так далеко. Они смогут уйти.
Откуда-то из вечернего сумрака вырастает цепочка серых фигур. Совсем редкая. Но в руках у них – автоматы.
А у меня нет оружия. Где-то там, на станции «Площадь Суворова», остался мой АКМ. «Серых» не остановить. И всё равно я бегу в сторону цепочки, проваливаясь в грязь, задыхаясь от страха и ненависти и нелепо размахивая кулаками.
Я почти успеваю добежать до автоматчиков, когда промозглый сумрак взрывается вспышками и грохотом выстрелов. Очередь ударила в грудь. Меня убили. Но я не падаю. Я вижу, как падают другие. «Серые» медленно продвигаются вперёд, и оружие в их руках вздрагивает, как живое. Я знаю: в поле никто не уцелеет. Тех, кто пытается ещё бежать, догонят пули…
Ближайший ко мне автоматчик поворачивается, чтобы добить раненую женщину. И цепенея от ужаса, я вижу его лицо. Михалыч.
– Не смей! – Сердце безумным мячиком колотится внутри.
Старик не обращает внимания. А ко мне идёт мёртвый Ярослав. «Калашников» в его руках направлен в мою сторону. Взгляд – остановившийся, незрячий. Ярослав улыбается.
Его автомат грохочет, выплёвывая огонь. Удар. Боль. Земля опрокидывается. Небо тускнеет, гаснет…
Темнота. В этой темноте – голос отца:
– Помоги мне, Таня…
Сердце успокаивается. Мне лучше. Мне почти хорошо. Странно, как я раньше не понимала, что они так похожи – Алан и мой отец. Я должна помочь им. Я помогу им…
Голос отца всё звучит. Уже не снаружи, а где-то внутри меня. И от этого на душе становится легко и ясно. Теперь я знаю, что Алан говорил мне правду. Чистую правду. Он желает нам добра. Только добра. Я помогу ему. Я сделаю всё, что он скажет…
Запах озона и сосновой хвои. Зеленоватый свет, пробивающийся сквозь полузакрытые веки.
– Very well, – донёсся удовлетворённый голос Алана. – She will be o'key.
Я действительно спала… Кажется, мне приснился сон. Не помню какой…
Открыла глаза. Верхняя часть прозрачного саркофага, в котором я лежала, была отодвинута. Американец заботливо склонился надо мной:
– Ты в порядке, девочка?
– Да.
– Тогда идём завтракать.
У него – доброе и приятное лицо…
Завтракали мы в нормальной, вполне уютной комнате. Решётки на окнах выглядели здесь не более чем декоративной деталью.
Я сама удивлялась своему аппетиту. Сегодня чувствовала себя куда лучше. И то, что вчера собиралась перерезать себе вены, казалось нелепой детской слабостью. Даже странно, как я могла не верить Алану…
Глава 4
День выдался ветреный. Пушистые белые острова удивительно легко ползли над Москвой, сталкивались и рассыпались. А непотопляемое солнце, вынырнув из-за очередного небесного айсберга, каждый раз до отказа заливало город светом и теплом.