Иван Петрович гордо отворотился от Бирчина, видимо, считая разговор исчерпанным. Лев Осипович улыбнулся и налил себе вина.

– Не стоит принимать столь поспешных решений, Иван Петрович, – миролюбиво сказал он. – Нас связывают давние и прочные отношения, не так ли? И я не верю, что вас затруднит выполнение такого пустяка, о котором шла речь. Возможно, я не слишком хорошо объяснился. Так вот, за посещение Верхнеозерска вы получите два миллиона долларов. Теперь предложение выглядит более полным, не правда ли?

На этот раз Травкин долго молчал. У него задрожало веко, и он, не замечая, сильно потер лицо ладонью. Лев Осипович терпеливо ждал, отпивая вино мелкими быстрыми глотками.

– Я не могу… – выдавил наконец Иван Петрович. – Это невозможно. Даже столь значительная сумма не сможет спасти меня и мою семью от ответственности. И вообще, дело не в деньгах… Я не хочу принимать участия в этих играх, направленных на подрыв безопасности России. Я готов с вами сотрудничать на прежнем уровне, но от этого увольте. В отличие от вас у меня есть семья, которой я дорожу. И я не могу подставлять их под удар, какими бы суммами вы меня ни прельщали. И, в конце концов, я не могу предавать народ, который меня избрал.

– Так вы отказываетесь, Иван Петрович? – уточнил Бирчин.

– Да, – окрепнувшим голосом подтвердил Травкин. – Отказываюсь.

– Это ваше окончательное решение?

– Да, окончательное, – отрезал Травкин, пристукнув ладонью о стол.

«Эк тебя разобрало, – думал Лев Осипович, с некоторым удивлением разглядывая распетушившегося депутата. – О патриотизме с чего-то заговорил, о безопасности России. Сказал бы уж честно, что боишься. А то семьей прикрываться стал, лепетать непотребное. О народе вдруг вспомнил! Ты бы о семье и народе вспоминал, когда в борделях с кучей девок похоть свою ненасытную тешишь да брюхо в самых дорогих ресторанах, не краснея, набиваешь. Забыл, похоже, Иван Петрович, кто ты есть на самом деле и кому всем обязан. Что ж, иногда полезно хама неблагодарного мордой в дерьмо потыкать, чтобы память и совесть проснулись. Все равно рано или поздно до этого бы дошло…»

– Не хотел вам говорить, Иван Петрович, – безобидно начал Бирчин, – но уж как-то к слову пришлось. Сразу оговорюсь: я не сторонник всяких там полицейских мер, вы знаете. Я, можно сказать, сам от этого пострадал и терпеть не могу произвола. Но вот моя охрана… Это несколько другое дело… Они профессионалы и делают свою работу так, как их научили. Поэтому, заботясь о моей безопасности, они установили под этим вот столиком микрофон и, совершенно никого не желая обидеть, записывают все, о чем здесь говорится, на магнитофон. И записывают давно, надо заметить, едва ли не с первого дня моего тут заселения. Так что, как вы понимаете, почти все, о чем мы с вами говорили, зафиксировано на пленке. А говорили мы о многом, не правда ли? В том числе и о государственных тайнах, как это ни прискорбно. Исходя из этого, дорогой Иван Петрович, и ни в коей мере не желая вас шантажировать, я просто хочу спросить: может быть, вы измените свое решение? Кстати, если вы так опасаетесь за свою семью, сумма может быть и удвоена. Как вам такое предложение, Иван Петрович?

Побледнев сначала до того, что его румяные щечки приобрели серый цвет, Травкин долго сидел, не говоря ни слова. Да и что тут было говорить? Теперь он не принадлежал себе и должен был выполнять все, что от него потребуют. Круг замкнулся, и выхода из него нет.

Единственное спасение – деньги, пришел к выводу Иван Петрович. Только они могут послужить гарантией того, что остаток дней он проведет в благополучии и относительном спокойствии. А раз так, то не стоит и трепыхаться, зарабатывая себе преждевременный инфаркт. Он еще поживет, и как поживет! Иван Петрович, на щеки которого взошел легкий румянец, исподлобья глянул на своего старого и верного друга.

– Пять миллионов… – хрипло выговорил он. – Авансом.

– Я всегда знал, Иван Петрович, что вы разумный человек, – отозвался Лев Осипович. – А знаете что? Давайте сейчас поедем в одну шикарную ресторацию. Посидим, расслабимся по-настоящему. Там такие девочки… Заодно и обсудим все до конца. Само собой, я угощаю. Вы же мой гость, и гость желанный. Едем, Иван Петрович?

Травкин, чтобы уж совсем не потерять лицо, помедлил с ответом, потом по-гусарски махнул рукой и выдохнул:

– Едем!

Наташа почти не помнила, как добралась до дороги. Ползла, ползла по траве, петляя среди кустов и деревьев, почти ничего не соображая и думая только о том, чтобы уйти от свалки как можно дальше. Порой ей казалось, что за ней бегут, уже слышался поблизости топот ног, – и тогда она ящерицей кидалась в ближайшие кусты, забиваясь в траву, ветки, листья, чтобы спрятаться от этих кошмарных людей. Убедившись, что ей показалось и никакой погони нет, а просто шумит ветер и в горле оглушительно стучит ее собственное сердце, Наташа выползала из убежища и, почти теряя сознание от усталости и боли, продолжала путь.

Передвигалась она преимущественно ползком и на коленях. Иногда, опираясь на ствол дерева, становилась на ноги и пыталась хоть немного пройти пешком, потому что колени и локти были поранены и кровоточили. Но голова сразу начинала сильно кружиться, свернутая шея отзывалась нестерпимой болью, в глазах плыли красные круги, отчего ноги подкашивались, и, сделав несколько десятков неверных шагов, Наташа снова сползала на землю. Она страшно устала, и было настойчивое желание лечь на траву и хоть немного поспать… Отгоняя от себя этот соблазн, который сделал бы ее совершенно беспомощной на долгое время, – а погоня-то не дремлет и повсюду ищет ее, – она упорно ползла вперед, пока не расслышала явственный гул автомобилей.