Шрифт:
Капитан медицинской службы пыталась протестовать, но Гастон оказался тверд и неумолим. Единственное, что удалось Спирс, так это задержать Форкса у себя аж на три дня. За что Крис ее отблагодарил, как мог…
Впрочем, Форкс понимал, что отделался довольно легко, могло быть и хуже. Майор Гастон мог его просто застрелить, и ему бы за это ничего не сделали… Да и прецеденты были. Крис думал о том, что Ставр ему не пустил пулю в лоб только потому, что потери и без того были огромными, и где-то он прав…
Карцером являлся пустой ангар с довольно символичным номером тринадцать. Комната десять на десять метров, высотой три метра. Самым плохим в карцере было то, что здесь отсутствовал свет. Темнота стояла кромешная, хоть глаз коли. Но и это было еще полбеды… Совсем уж поганой вещью в карцере являлась тошнотворная невесомость. И держаться было абсолютно не за что. И при каждом повороте судна ты мог врезаться в стену в любой самый неожиданный, момент, и с этим невозможно было бороться. Если удавалось прислониться к стенке и как-то вжаться в нее, то очередное движение все равно отрывало тело, и ты врезался в противоположную стенку с чудовищной силой. Неудивительно, что после карцера многие отправлялись прямиком в лазарет.
Кроме того, в невесомости, темноте и тишине абсолютно терялось ощущение времени, а это было страшно. Казалось, проходили многие часы, а на самом деле несколько минут. Наручные хронометры почему-то не отбирали, и Крис понял, что это самая изощренная пытка: каждые полминуты смотреть на часы, думая, что прошло как минимум полчаса или даже час…
Одиночество. Оно давило на психику сильнее всего. Счастливчиками себя считали те, у кого были братья по несчастью. Можно было хотя бы о чем-то поговорить.
Единственным развлечением служила пища, выдаваемая в тюбиках, да туалет, появляющийся из стены всего на пять минут, и за это время нужно было успеть сделать все свои дела. Но дело в том, что в невесомости самые обычные дела, занимающие минимум времени, невероятно усложнялись, и этих пяти минут, бывало, не хватало…
Крис Форкс не знал, сколько уже пробыл «на губе». Очередной удар о стенку разбил его противоударные часы, и время перестало существовать. Он крепился, как мог, но это не помогло, и он уже что-то дико кричал, молотя кулаками по стенке. Хотя все начиналось довольно безобидно: он напевал какие-то песенки, сначала про себя, потом шепотом, еще какое-то время спустя – вполголоса и во весь голос, и вот теперь просто кричал, как сумасшедший.
Наконец темноту прорезал яркий свет, и чей-то голос проговорил:
– Ну, чего разорался? Давай на выход…
– Ск… сколько… сколько дней прошло? – спросил Крис, щуря глаза от дежурного освещения, казавшегося сейчас нестерпимо ярким.
– Шесть дней…
– Я вроде должен был отсидеть десять…
– А ты хочешь обратно? Так мы это мигом! – засмеялся технарь.
– Нет-нет! – замахал руками Крис.
– Я так и думал. Давай выходи.
– Но все же… почему меня выпустили досрочно? Майор Гастон не из тех, кто бросает слова на ветер, и он точно не страдает переизбытком жалости.
– Эт-т точно. Но именно он-то тебя и приказал выпустить. И сказал, чтобы ты, как оправишься, явился к нему.
– Понятно…
В лазарете Форкса привели в порядок всего за полчаса. Смазали синяки, залепили ссадины и вкололи бодрящий укольчик.
– Бедненький, – пожалела его на прощание капитан Спирс.
И действительно, чего ожидать от майора Гастона, было неясно. Тем не менее приказ следовало выполнить, и Крис направился на палубу, где обитал его командир. Вскоре показалась и его каюта. Дверь была не заперта, и потому было отчетливо слышно слова доносившейся песни. Голос певца был хриплым, и пел исполнитель под одну лишь гитару.
Я – Як-истребитель, мотор мой звенит.Небо – моя обитель.Но тот, который во мне сидит,Считает, что он – истребитель.В этом бою мною «юнкерс» сбит —Я сделал с ним, что хотел,А тот, который во мне сидит,Изрядно мне надоел!Крис никак не мог понять, что не так в этой песне. Она вообще была не такой, как все песни о самолетах, и тут он понял, что певец поет от имени самой машины. Это было очень необычно, и Крис дослушал песню до конца. Особенно его поразили слова почти в самом конце:
Терпенью машины бывает предел,И время его истекло, —И тот, который во мне сидел,Вдруг ткнулся лицом в стекло.Убит! Наконец-то лечу налегке,Последние силы жгу…Но что это, что?! Я – в глубоком пике,И выйти никак не могу!..Аж какой-то ком к горлу подкатил. Но песня закончилась, и Форкс, постучав в дверь, попросил разрешения войти.
– Входи…
– Лейтенант Форкс по вашему приказанию прибыл! – отчеканил Крис, стоя навытяжку. Под строгим взглядом командира, оторвавшегося от своего хобби – раскрашивания модели древнего самолета с пропеллером, – он понял, что выбрал неверное поведение и встал «нормально».