— А почто тише? — спросил юноша с богатой шпагой. Он хотел выглядеть попроще, но только у него не получалось, дикция, походка, уверенное поведение и всякое прочее выдавали в нем годы частных учителей, лакеев на долгих семейных обедах и как минимум двух слуг при разоблачении перед сном. — Никого вокруг нет, по крайней мере, я не слышу…

Вот тогда-то Кореня с Гусом и оторвались от чуть притопленной в стене темной двери, в углублении которой прятались. Они вышли на середину улицы. Девица негромко ойкнула, юноша застыл, разинув рот.

Мечи у пары охранников вылетели из ножен быстрее, чем успели хлопнуть полы отброшенных плащей. Под плащами тускло и увесисто блестели кирасы.

— Господин Гамон, останься сзади, прикрывай нам спину, — приказал один из тех, кто шагал впереди.

— Что-то маловато вас, бродяги, — ухмыльнулся второй, отточенным движением выдергивая леворучный боевой кинжал. По всему было видно, что привык он не к уличной драке, а к честному благородному бою. И в этом бою был искусен.

А ведь это никакая не банда, решила Нашка, это кто-то из верхнего города. Но вот сомневаться в том, что именно этих и ждал Сапог, не приходилось, потому что Кореня тоже рыкнул:

— Пусть мы и бродяги, зато в канаве будешь ты, Меченый.

Или как-то похоже он обозвал того, кто бросился вперед, явно стремясь поскорее покончить с громилами Сапога. Выпад его был силен, точен, стремителен и непрост, рассчитан на то/чтобы раскачать оборону Корени, вынудить его раскрыться и уже потом, после… судьба бы одного из Сапоговых вышибал была быстро завершена. Это Нашка понимала очень хорошо. Вот только нападающий не довершил своего пробного выпада, ноги его подломились, и он рухнул во весь свой немалый рост на брусчатку.

Второй из защитников не понял, в чем дело, резковато развернулся на месте, пробуя заметить новую опасность, но тоже не успел закончить этого движения. Упал он на спину. Тогда стало видно, что у него из затылка торчит небольшой, чуть длиннее арбалетного болта, и почти такой же тяжелый дротик. Он пробил ему череп всем наконечником, вошел так глубоко, что вытаскивать его было теперь непросто. А Нашка решила, что на этом ее бой, пожалуй, и закончен.

Сапог подошел к тому из охранников, кто умер первым. Склонился, рассмотрел в темноте его неопрятный труп. Выпрямился и проговорил отчетливо громко и ясно:

— И добивать не нужно. Ты, Нашка, как и положено тебе, молодец.

Возможно, он мог бы еще что-то сказать и даже собирался, но его прервал топот ног. Богатейчик с девицей убегали что было сил по улице, только загрохотали очень, у юноши-то были сапожки подкованные, да и девица шуршала юбками так, что — показалось на миг — и в домах по всей улице ее слышно. Сапог сразу же заголосил, впрочем, не в крик ударился, а пробовал умерить голос:

— Убить… Нужно убить их. Кореня, Гус, вперед, сделайте эту кошку помойную и хозяйчика… — Дальше пошло такое рычание, что слов было уже не разобрать, возможно, это была отборнейшая, чуть не моряцкая ругань на каком-то из южных или восточных языков.

В общем, те двое, кажется, все же могли уйти, не от Нашки, конечно, но от подручных Сапога. Уж очень долго эти два стоеросовых дурелома раздумывали, а когда побежали, получилось у них, что… Нет, ничего у них не получилось. Кореня к тому же и споткнулся об одного из лежащих на мостовой мертвецов, не разглядел его в темноте, сам чуть не грохнулся, хотя ногу ушиб, кажется, изрядно, захромал-заковылял, ругаясь сквозь зубы. Гус все же бежал, но даже девица его довольно легко обогнала бы, как решила Нашка, оценивая ситуацию, но, как и обещала себе, не принимая в погоне ровным счетом никакого участия.

Сапог обернулся к ней:

— Нашка, мы же на трех договаривались, ты еще…

— Нет, — отозвалась краснокожая дикарка, — я с дураками, как этот, пусть и с богатенькими, кажется… не воюю. Остальное ты уж сам со своими доделывай.

Сапог выругался так, что небесам стало жарко, Нашка даже удивилась, откуда он такие выражения знает, и тоже пустился в погоню. Это было бы даже смешно, если бы над всем этим местом не царила такая страшненькая, такая кроваво-смертная неизбежность чего-то ужасного, что даже Нашку пробирало, она едва не ежилась, потому что очень точно понимала — еще ничего не закончено, а вот как закончится, оставалось в высшей степени непонятно.

Парень из богатейчиков с девицей почти одновременно добежали до поворота улицы, девица оказалась чуть впереди, и… Она упала внезапно, будто бы сраженная бесшумной и невидимой молнией. Нашка, как ни мало было света, отлично это увидела. У девицы подкосились ноги, и она стала падать, будто бы все нити, которые дергали ее ручки-ножки, разом, одним махом оказались отрезаны, и эта легкомысленная дурочка превратилась в большую, в размер нормального смертного, опрокинутую куклу.

Парень догадался поднять свою отменную шпагу, попытался даже что-то сделать, может, и выпад какой-то неловкий, в темноту… Но тоже упал с родившим эхо звоном. Лишь долгий миг спустя Нашка догадалась — это его шпага зазвенела по камням брусчатки. Но он был еще жив, его еще не кончили, значит, для него еще оставалась какая-то надежда… Если можно было считать надеждой полную неспособность к сопротивлению.