— А ты работай, Костя, — сказал отец, покосившись на его раскрытый этюдник и первый раз употребив про это «никчемное» занятие такое почетное слово — работай. — А мы к Афону пойдем.

— Опять на ногах и бегаешь! — заволновался Костя.

— Я не бегаю, я гуляю.

— Не рано ли?

— По правилам не проживешь. Айда, Афон! Не будем мешать.

— Да ну! — воскликнул Костя.

— У меня с тобой разговор есть... на потом...

— Да ну!

— Занукал, — усмехнулся Афон. — Он у тебя не очень разговорчивый.

— Такой родился! — ответил Костя.

— Выходит, переродиться нужно, — загадочно обронил отец.

— Как?

— А человек вообще дважды рождается... Один раз его папа с мамой делают, это, как известно, просто. А второй раз он делает сам себя, это вот посложней...

— Да-а, — поддержал дядя Афон, значительно задрав голову.

— Вы философами стали!

— А что нам? — усмехнулся дядя Афон. — Времени хоть отбавляй. Куда деваться? Философствуем от нечего делать! Мажь!

Костя зачерпнул из ведерка воду стеклянной банкой, в которой недавно ютились фаршированные кабачки, страсть Афона, и перевел глаза на лист бумаги с двумя обычными досками — без любви и тоски. А любовь и тоска просыпались всегда при взгляде на тот мост, в овраге, где солнце уже положило на речные заводи розовые пятна.

А старики ушли. О чем они там калякают? Не слышно...

Между тем, опускаясь на свою скамейку и крякая, Афон сокрушенно заметил:

— Вот так и прыгает, что ни день. Ты видел, как он прыгает? Умора! Прыгает, прыгает...

Михаил Авдеевич осторожно присел рядышком.

— Вольному воля.

— Сказал бы ты ему!

— Что?

— Слово. Попы учили: сын да убоится отца своего!

— Так то — попы, — засмеялся Михаил Авдеевич. — А мы неверующие...

— Тогда пусть прыгает, — огрызнулся Афон. — Понапрасну, учти. От этого ему много не прибудет.

— Не чувствует недостатка, видно...

— Нарожает детей — почувствует. У меня вот четверо было...

— Не жалуйся. Нам с тобой тоже не маленькую зарплату давали.

— Семья большая — любая зарплата маленькая.

— То не самое главное, Афон.

— А что?

— Оказывается, несчастным можно быть и с хорошей зарплатой, и в хорошей квартире.

— Я рабочий человек, — недружелюбно отозвался Афон. — Конкретный. Мое счастье руками потрогать можно, как и мою продукцию, остальное — болтовня. Зажрались они!

— Эпоха другая, — возразил Михаил Авдеевич не очень уверенно и еще больше разозлил Афона, и тот громко расхохотался, а потом сказал:

— Тебе по радио выступать! Эпоха! Ха-ха! А я, Миша, — повторяю — конкретный мужик. За наше с тобой время было у нас на заводе три разных директора, вот тебе и три разных эпохи! Шкурой чувствовалось, где какая. Нет?

И Афон победоносно оглядел друга, а Михаил Авдеевич упрямо твердил:

— Мы с тобой во многом нуждались, как в корке хлеба... А сейчас отпало это, и человеку не совестно жить, скажем, по призванию.

— А жизнь — что? — люто спросил Афон.

— Работа, — ответил Михаил Авдеевич.

— Работа! — крикнул Афон, подхватывая. — А если они работать не хотят? Вон твой Костя картинки мажет!

Михаил Авдеевич покусал усы.

— Помню, «бабушка» Сережа рассказывал мне, как художники работают. Сам еще живой, а рука уже сухая. От работы.

— От работы?

— Он рассказывал, а я...

— Что?

— Смеялся... Вроде тебя...

Афон отфыркался и спросил подозрительно:

— Ты это... чего? Хочешь сказать Коське, чтоб бросал нашу печку и валил в художники? Ну, ну...

— Сейчас уж поздно, наверно.

Ответ был таким тихим и мирным, что Афон сразу и не понял.

— Да нет, еще не поздно. Он обычно дотемна отплясывает. Я насмотрелся...

Солнце, правда, еще не село, хотя верхушки деревьев уже заслонили его, и Афон поднялся, чтобы снова увидеть огненный круг у самой земли. Вынул сигаретку, разломил.

— Вот так, — сказал, — напополам ломаю.

— Зато куришь в два раза меньше.

— В два раза чаще, — опять засмеялся он и вдруг, удивленно оборвав смех, повернулся к горновому, как по тревоге, и долго приглядывался к нему: — Миша! Ты что сказал? Поздно ему художником стать, что ли? Это?

— Оно самое.

Тихие слова его были не мирными, а безнадежными.

— А ты, никак, жалеешь? — пошел Афон на горнового и пропел, разводя руками. — Да-а-а! Объясни, был бы ты счастливый, если бы он не чугун варил, а...

И Афон довольно комично передразнил Костю перед этюдником.