Сегу отрядили к Громыкиным знакомым, у которых, по словам секретарши, “что-то там сломалось”: поломки эти были явлением регулярным, происходили по средам и пятницам, когда уборщица, шуруя шваброй, нарушала чуткий сон сетевого кабеля. Чтобы исправить положение, достаточно было просто пошевелить провод, но секретарша берегла маникюр, местный сисадмин пребывал в перманентном запое, а все остальные чихать хотели на секретаршу и ее почту. Сега полюбил эти визиты, беззастенчиво долго копаясь под столом и сыпля оттуда скабрезностями. Уходил он неимоверно гордый, с сияющим алтыном, выданным на чай щедрой секретаршей.

— Слушай, Сегутков, — бросил я, включая поворот. Справа заметало снегом секретаршин “Порш Кайен”, в узких кругах известный как “каретка куртизанки”. — Ты у нас, кажется, числишься веб-программистом, не так ли?

— Не язви.

— Не сисадмином каким-нибудь.

— Я человек с широким кругозором.

— Ты человек на побегушках. Прислуга за все. Для этого изобрели хелпдеск.

— Хелпдеск изобрели, чтоб изводить людей.

— Тем более.

— И что?

— А то, что побираться пошло.

— Гордыня — смертный грех.

— Алчность — тоже.

— А ты куда? — помолчав, спросил он, когда мы выехали на заснеженный, горящий габаритными огнями проспект.

— Я уволился.

— Угу, заливай, — скептически хмыкнул Сега.

— По собственному желанию. Буквально только что.

Сега скрестил руки на груди и недоверчиво на меня и покосился. Я ответил ему выразительным, не допускающим сомнений взглядом.

— Зачем? — вскинул бровь он.

— Затем, что с меня хватит.

— Мы тебя утомили?

— Меня утомила вся эта бодяга.

— А если кроме шуток?

— Я похож на человека, который шутит?

Сега с минуту молчал, сканируя меня долгим испытующим взглядом. Судя по всему, результаты сканирования оказались неутешительными: дурашливая гримаса сменилась праведным гневом.

— Хрень какая-то! Ты в своем уме? — напустился на меня он. — Тебя же повышать собирались! Такими вещами не бросаются! А ну поворачивай бумер!

— Это не он, а она. Я тысячу раз тебе…

— Ты псих! Ты и твоя акула. Поворачивай, едем назад!

— Черта с два.

Он рывком стянул шапку и взлохматил волосы. Игнорируя его пристальный взгляд, я сосредоточился на дороге. Некоторое время мы ехали молча.

— А что Громыка? — прорвало Сегу.

— А что Громыка? Громыка жив-здоров. Немного только выведен из строя…

— Вижу, тебе капитально крышу рвет. Ладно, — махнул рукой он. — Кому-кому, а этой жалкой мурзилке стоило бы основательно намылить репу. Я сам бы с удовольствием, — мечтательно осклабился Сега. — Кстати, забыл тебя поздравить, новорожденный, — оживился он, комкая шапку. Тонкие губы скривились в привычной сардонической ухмылке: — Ты ведь уже родился?

— Да, в шесть утра.

— Козероги просто маньяки. Родиться ровно в шесть — скажите, какая пунктуальность, — протянул Сега сквозь отчаянный зевок. — Небось, еще с акушеркой препирался на предмет подгузников. И сразу побежал работать.

Вдоль витрин, запорошенная снегом, фланировала ходячая реклама, притопывая и жадно прикладываясь к фляжке, которую прятала в складках своей картонной тоги.

— Надо же, как время бежит. По нынешним меркам двадцать шесть — порог старости. Вот и вид у тебя дохлый.

— Спасибо.

— Продолжительность жизни падает, особенно у мужчин, особенно у женатых…

— Тебе немногим меньше.

— Зато я не женат.

— А я не планирую доживать до глубокой старости, — устало парировал я.

— Живи быстро, умри молодым?

— Именно.

Сега насмешливо присвистнул:

— Жестко. Только ты вот что… Полегче на поворотах. Потому что я-то как раз планирую жить медленно и бесконечно. Да ладно тебе, не боись, Трюффо в двадцать шесть снял “Четыреста ударов”, — добродушно похлопывая меня по плечу, успокоил он. — А что с губой?

— Так… Один тип не верил, что я его трону.

— Это он, конечно, зря. Так ты, значит, взялся за старое.

Я молчал, угрюмо глядя на дорогу, где в густом мельтешении снежных хлопьев малиново мигали габаритные огни, и деревья нависали с двух сторон, стянутые сетками гирлянд, тяжело давя и прорывая их ветвями.

— Тебе нужно бабу или напиться, — осенило Сегу. — Ты выглядишь как выпущенный на побывку труп.

— Про Хамфри Богарта тоже так говорили.

— Богги был крепкий орешек, несмотря на неважную дикцию. Пил как лошадь и шлялся по актрискам. А ты совсем пропащий. Ты в зеркало на себя смотрел? И вообще, завязывай с нуарами. Со всеми этими Сансет бульварами, мальтийскими соколами, печатями зла и двойными страховками. Слушай свое сердце, как говорил Джонни Каспар, — Сега любил Коэнов нежной, непреходящей любовью. — Куколки там, конечно, смазливые…