Элайн хотелось на воздух, но она не знала, как уйти вежливо. Она не хотела задеть чьих-то чувств, но и не могла дольше выносить эти угрызения совести Пола Хоннекера. Не могла выносить главным образом потому, что, не знала, верить ли тому, что они имеют под собой подлинные основания.

– Если ты не можешь есть, Пол, тебе не обязательно здесь оставаться, – сказал Ли. Он говорил мягко, успокаивающе, как будто имел большой опыт в том, что касается человеческих настроений.

– Идемте, дядя Пол, – позвал Деннис, вытирая рот салфеткой и отстраняясь от стола. – Я покажу вам картину, которую только что закончил. Думаю, это пока моя лучшая.

Пол Хоннекер принял приглашение, его лицо смягчилось в первый раз с тех пор, как он явился к столу. Похоже, он любил старшего сына Матерли. Элайн полагала, что на этом свете безответственные люди тянутся друг к другу.

Когда она измерила у Джейкоба Матерли вечернее кровяное давление, температуру, послушала сердце и, как полагалось, записала показания в журнал, который ей дал доктор, старик сказал:

– Итак, кто-то рассказал вам про Сочельник? Элайн удивилась:

– Разве?

– Это написано на вашем лице. Бессознательно она поднесла руку к щеке, как будто могла почувствовать перемену.

– Вы по-прежнему очень хорошенькая, – констатировал Джейкоб. – Но в вас появилась усталость, холодность. Это происходит с каждым, кто сталкивается с историей вроде этой.

Не похоже было, чтобы воспоминания еще волновали его. События последних нескольких часов побудили его углубиться в них и рассмотреть со всех углов зрения, и это больше не пугало его.

Элайн призналась:

– Бредшоу рассказали мне.

– Эти вампиры!

Она невольно рассмеялась:

– Так уж прямо и вампиры?

– Деньги никогда не пойдут им впрок, потому что они никогда не удовлетворятся тем, что имеют их достаточно, чтобы быть счастливыми.

Она согласилась.

А Джейкоб сказал:

– Садитесь, Элайн. Я хочу, чтобы вы услышали это от меня.

– Про Сочельник? Он кивнул:

– Да.

– Вы считаете, что вам следует об этом говорить?

– Воспоминания какое-то время причиняли мне боль, – признал Джейкоб. – Но это было только потому, что я пытался выбросить их из головы. Конечно, мне это не вполне удалось, но с годами я сумел притупить память. Теперь воспоминания вернулись, острые и ясные, и я научился снова это принимать. Если я расскажу вам, это поможет, это немного облегчит мою душу. Кроме того, я хочу быть уверенным, что вы услышите это так, как все было, а не так, как сочинили Бредшоу.

Сочельник, 1957 год.

Снег. Снег начал идти в начале дня, сначала легкий, словно тонкая пыль из сахарной пудры, рассыпаемая по улицам и лужайкам. В течение дня скопление облаков спускалось все ниже и становилось все более свинцово-серым, равномерно окрашенным, так что уже нельзя было отличить, где за небесной пеленой покоится солнце. К четырем часам дорожные рабочие немного расчистили снег и насыпали золу. Но те, кто осмелился показаться на городских улицах, чтобы сделать последние покупки, обнаруживали, что проехать – дело непростое; машины застывали под странным углом посреди мостовой, а наименее опытные водители скрипели зубами и кляли себя за то, что не обратили внимания на метеосводки.

В ресторанах, как оказалось, все шло как положено. Они сумели продать рекордное число рождественских обедов для тех, кто предпочел поесть не дома, как большинство людей, – пожилым, чьи дети больше не думали о них, молодым влюбленным, которым было неинтересно делить волшебное время встреч с родителями, одиноким людям без семьи, боявшимся остаться в одиночестве в такой тихий, унылый день. Джейкоб покинул кафе "Бронзовый фонарь", последнее из заведений Матерли, которое надлежало проверить, выкатил свою машину из гаража и начал утомительное путешествие домой.

В двадцать минут шестого он заехал в гараж и выключил двигатель. Никаких других машин там не было. Ли и мальчики занимались покупками. У Джерри и Бесс был выходной, и они собирались вернуться до девяти или десяти, чтобы начать приготовления к завтрашнему традиционному празднеству.

Когда он прошел через парадную дверь, то сразу почувствовал, что что-то не так, хотя с виду все было в порядке. Какой-то момент он оставался на пороге, где всего один шаг назад вернул бы его к рассыпчатому снегу и холодному декабрьскому ветру. Потом он рывком захлопнул дверь и прошел в гостиную, где в этом часу ожидал застать Амелию.

Ее там не было.

– Амелия?

Она не отвечала.

Наверху, в задней комнате, дедушкины часы пробили четверть часа. Вот уже пять лет никто не приводил в движение механизм с семидневным заводом. Кто запустил его сейчас?

– Амелия! – окликнул он.

Молчание.

Он всмотрелся через пролеты лестницы и обнаружил, что там никого нет.

Он поднялся наверх.

На верхней площадке его снова охватило смутное предчувствие, заставившее остановиться перед самой дверью. Что-то было очень и очень не в порядке.