Не в силах скрыть растущую тревогу, он сказал, почти не разжимая зубов:

– Мое место рядом с ними.

Они разговаривали тихо, но на них уже стали посматривать.

Кристин нахмурилась и, вытянув шею, посмотрела на Холли.

– Случилось что-нибудь, Стив?

– Все в порядке, - солгал он. И снова посмотрел в иллюминатор: голубое небо. Огромное и пустое'. Интересно, сколько миль до земли?

– Вы плохо выглядите, - сказала Кристин. Он сообразил, что его лицо покрылось испариной.

– Жарковато здесь. Я встретил старую знакомую. Ничего, если задержусь минут на пять?

Кристин улыбнулась.

– Конечно, конечно. Я все думаю, к кому лучше обратиться.

Сперва он даже не понял, о чем она говорит. Потом вспомнил, что сам просил Кристин познакомить его с кем-нибудь из подруг.

– Замечательно. Я сейчас вернусь, и мы поговорим.

Он усадил Холли на место в семнадцатом ряду и опустился рядом.

По правую руку от Холли тихо похрапывала старая леди, круглая, как бочонок, с мелкими, подкрашенными синим кудряшками. Очки в золотой оправе на цепочке из бусин, свесившиеся на почтенный бюст, и цветы на платье вздымались и опадали в такт ее ровному дыханию.

Холли наклонилась к нему и, стараясь, чтобы ее не услышали пассажиры, сидящие через проход, заговорила с убежденностью беспристрастного политического оратора:

– Вы не можете допустить, чтобы эти люди умерли.

– Мы это уже обсудили, - сурово ответил он, уловив ее тихий шепот.

– Вы отвечаете за...

– Я всего лишь человек!

– Да, но особенный.

– Я не Бог, - горестно сказал Джим.

– Поговорите с командиром.

– До чего же вы упрямы.

– Предупредите его.

– Он мне не поверит.

– Тогда скажите пассажирам.

– Они не смогут перейти сюда, на всех не хватит места.

Его нежелание действовать привело ее в ярость. Глядя ему прямо в глаза так, чтобы он не мог отвернуться, Холли взяла Джима за руку и больно сжала.

– Черт возьми, ведь могут же они что-то сделать, чтобы спастись.

– Ничего. Будет паника.

– Если вы можете их спасти и сидите сложа руки.., это убийство, - произнесла она яростным шепотом, сверкнув глазами.

Обвинение обрушилось на него как страшный удар молота, и в первый миг он даже задохнулся. Потом заговорил, с трудом произнося слова:

– Я ненавижу смерть, ненавижу, когда люди умирают. Я хочу их спасти. Хочу, чтобы никто не страдал, но не могу сделать больше того, что в моих силах.

– Это убийство, - повторила Холли. Ее слова были чудовищно несправедливы. Она хочет взвалить на него ответственность за всех пассажиров. Спасти Дубровеков - значит, совершить два чуда, два обреченных на смерть человека останутся в живых.

Но два чуда - слишком мало для Холли, которая не знает, что его возможности небезграничны. Она жаждет большего: три, четыре, пять, десять, сотню чудес. Джим чувствовал, как давит на него огромный груз непосильной ответственности, как будто вес проклятого самолета обрушился на плечи, расплющивая его о землю. Она не имеет права его обвинять, это нечестно. Если уж кого и обвинять, то самого Господа, чья непостижимая воля предопределила эту авиакатастрофу.

– Убийство, - пальцы Холли еще сильнее впились в его руку.

Джим физически ощущал исходивший от нее гнев, словно чувствовал жар солнечных лучей, отраженных от металлической поверхности. Отраженных. Внезапно он понял: этот поразительно точный образ не случаен. Он появился из описанных Фрейдом глубин подсознания. Гнев Холли, вызванный его нежеланием спасти всех пассажиров, не сильнее его ярости от собственного бессилия. Ее чувства - отражение его собственных.

– Убийство, - еще раз повторила она, очевидно, сознавая, что обвинение задело его за живое. Джим глядел в ее красивые глаза, и ему хотелось ударить ее прямо в лицо, изо всех сил, так, чтобы она потеряла сознание и он не слышал из ее уст своих собственных мыслей. Она слишком проницательна. Джим ненавидел ее за эту правоту.

Но вместо того чтобы ее ударить, он поднялся со своего места.

– Куда вы?
– требовательно окликнула его Холли.

– Поговорить со стюардессой.

– О чем?

– Можете радоваться. Вы победили.

Джим направился в хвост самолета, бросая взгляды на пассажиров и холодея при мысли о том, что скоро многие из них погибнут.

Отчаяние усиливало воображение, и он видел сквозь кожу черепа и очертания белых костей, точно пассажиры уже были живыми трупами. Его мутило от страха, но он боялся не за себя, а за этих людей.