— Надо же, — сказал он, чувствуя, что понемногу приходит в форму, — даже имена у вас схожи, как у фотона и фотио, Гегеля и Гоголя.

— А вы бы не умничали, а познакомились бы с девушкой поближе и объяснили ей семь различий между миньоном и менуэтом, — сказала Алина и рассмеялась, довольная своей двусмысленной шуткой.

— Нетушки, нетушки, пусть этим Аркадий Моисеевич занимается, — возразил Павлов, а потом, удивляясь своей наглости, сказал: Мне бы что-нибудь более практичное, например, давайте я вас поцелую, а потом расстегну лифчик…

— Э, милый, раньше об этом надо было думать. Теку. И отчего это нам, бабам, каждый божий месяц терпеть эту напасть приходится? — пожаловалась Алина на один из не самых для нее приятных законов природы.

— Зато вам бриться каждый день не надо, — заметил Павлов, чувствуя, впрочем, слабость своего аргумента, а также, осознавая, что на его щеках уже образовалась суточная щетина.

Они поговорили еще немного ни о чем, и Алина заявила, что ей пора раздеваться и укладываться спать, однако, если его по-прежнему корёжит, то он, конечно, может остаться. Но Павлов решил не злоупотреблять ее гостеприимством, и, пожелав ей спокойной ночи, отправился в туалет, а потом в свое купе.

В отличие от вчерашней ночи, Павлов спал очень плохо. Он несколько раз просыпался, и, как наваждение, вспоминал только что просмотренные им разные картинки в розовых, фиолетовых или серых, как облака, тонах, а также геометрические фигуры и формулы, пейзажи, четко — портреты людей, знакомых и незнакомых. Среди знакомых он видел покойную бабку Антонину Степановну, а с нею рядом седую женщину со своеобразными восточными чертами лица, похожую на Анну Ахматову. Павлова это нисколько не удивило, поскольку он знал, что в круг бабкиных знакомых входило много "бывших", которых она называла "последними из могикан русской культуры". Бабка хотела ему что-то сообщить, по-видимому, очень важное, но он не расслышал ее слов, оглушенный гулом турбин взлетающего на фоне заходящего солнца в темно-синем небе реактивного самолета. Последнее, что он запомнил, это — могильный холмик с простым деревянным крестом и ржавым венком из колючей проволоки на фоне скромного сельского кладбища.

— Последнее предупреждение, — с тоской подумал он.

В местах расположения пассажиров IV купе произошли изменения. Аркадий Моисеевич спал на нижней полке — на месте, где прошлой ночью спала Мелисса. Соответственно, она переместилась на место Фишмана, а Наденька осталась на своей верхней полке, где и была. Продолжительное отсутствие Павлова каждый из его попутчиков воспринял по-своему. Мелисса подумала, что он на нее обиделся. Наденьке было все равно. А Фишман решил, что, Павлов от них, наверное, просто устал. Где-то среди ночи Павлов громко застонал, чем сильно обеспокоил проснувшегося Фишмана, который его разбудил и подал стакан кипяченой воды, предварительно растворив в ней десять капель корвалола.

— Простите меня, Аркадий Моисеевич, я просто — мудак, — подытожил Павлов свое нелепое поведение.

— Ничего, Дима, все пройдет и забудется, — успокаивал Павлова Фишман, полагая, что он терзается сожалениями по поводу неловкого обращения с Мелиссой и Наденькой.

Кроме неприятных болезненных ощущений, обусловленных похмельем, Павлов испытывал чувство морального угнетения. То, что он ухитрился спустить в ресторане без остатка все свои суточные и командировочные его, конечно, нисколько не воодушевляло, но и не очень сильно беспокоило, так как он еще не израсходовал ни одной копейки из переданного ему Олениной гонорара, который ему вскоре предстояло отработать. Как именно, он не знал, и это его пугало.

Во всех предыдущих случаях, когда компетентные органы привлекали его к операциям против наркодельцов и валютчиков, суть его действий сводилось к тому, чтобы приманить к себе, а потом сдать с поличным людей, связанных с организованной преступностью. Так, он приобретал на черном рынке у мелких розничных торговцев-фарцовщиков по заранее составленной наводке на выданные ему деньги небольшие дозы героина-кокаина или небольшие суммы иностранной валюты, в основном американские доллары и немецкие марки. Разумеется, он потом сдавал все это под расписку своему куратору. Когда ни о чем не подозревающие фарцовщики начинали относиться к нему, как к постоянному клиенту, он объявлял заказ на очень крупную сумму, после чего он уже имел дело с настоящими барыгами, которые, хотя и ворочали миллионами, все равно были мелкими сошками в сложной цепочке торгово-посреднических отношений советской "теневой" экономики.

Павлову было нисколько не жаль этих людей, которые, имея все, что нужно для жизни: кооперативные квартиры, машины, дачи, — все равно никак не могли остановиться в порочном, по его мнению, стремлении разбогатеть. На этот раз все было по-другому. Ему было искренне жаль Фишмана, который никоим образом не производил впечатления человека, замешанного в незаконном обороте наркотиков или валютных операциях. А тут еще это злосчастное НЛО, которое бы век в жизни не встречать!

Ровно в 08.30 Павлова разбудила Алина, сообщив ему, что в V купе второго вагона его ждет какой-то калека, который, судя по всему, очень важная шишка, раз его разместили рядом с начальником поезда.

— Может, все-таки коллега? — поправил Алину проснувшийся Фишман.

— А я такая тупая, Аркадий Моисеевич, что для меня все равно: что коллега, что калека, что Вассерман, что басурман, — ответила на его замечание Алина, и покинула их, подчеркнуто вильнув бедрами.

— Вот, язва! — сказал Фишман и засмеялся.

— Мы уже в Сибири? — поинтересовалась Наденька, свесив голову с верхней полки.

— Давным-давно, — ответил ей Фишман.

— Сибирь, Сибирь! Как много в этом звуке для сердца русского слилось! — сообщила, зевая, проснувшаяся Мелисса. Но Павлов и Фишман не стали ее поправлять, в том смысле, что процитированные ею слова великого поэта относятся не к Сибири, а к Москве.