Бобо, Билл и я пьем много кофе. Я отвечаю за его приготовление. Им я завариваю послабее. Они так любят. Им нравится, чтобы кофе выглядел, как чай. А я люблю покрепче, цвета вареной сгущенки. Чтобы вышибал меня на некоторое время из туманной и слякотной рутины моих мыслей. Если кофе слишком крепкий, чашка Бобо разлетается вдребезги от соприкосновения со стеной.

Убирать все приходится мне, потому что только я испытываю нелюбовь к беспорядку и грязи. А также потому, что, пока я выполняю роль горничной, я могу не платить квартплату. Беспорядок меня и вправду напрягает. Я начинаю нервничать. Но это ерунда. Не знаю, откуда у меня страсть к уборке. Легче всего сказать, что я научился этому дома, у сестер и у матери, однако мне кажется, что это появилось позже. Когда я жил дома, я был неряхой. Я боготворил беспорядок и неразбериху, царившие в курятнике. А теперь я навожу везде порядок, чтобы по комнате можно было спокойно передвигаться. Если бы я не беспокоился о таких элементарных мерах предосторожности, как уборка, я бы просто-напросто захлебнулся в воронке образовавшегося мусора. Я бы утоп.

Стиркой тоже занимаюсь я. Бобо и Билл носят преимущественно темную одежду. Черные футболки каких-нибудь групп в стиле хеви-метал, о которых они и слыхом не слыхивали, чтобы выглядеть как байкеры. Черные джинсы или жатые рабочие штаны, которые в народе зовутся «как из жопы». Одной-единственной ночи, проведенной вне дома, им достаточно, чтобы уделаться по полной программе. Домой они возвращаются грязные, вонючие, обляпанные с ног до головы буро-красными пятнами. Часто к штанам пристали клейкие лепешки. Или здоровенный ошметок на рукаве. Как из фильма ужасов. Словно кусок мяса просто взорвался. Вместо «Тайда» я перешел на «Олл» с улучшенной формулой. После него одежда кажется чище и приятней пахнет. Когда я перегружаю стиральную машинку или засыпаю слишком много порошка — две привычки, от которых мне, похоже, никогда не избавиться, — гранулы совершенно не желают растворяться. Они просто слипаются вместе и пристают к ткани, образуя тут и там белые порошковые залежи. Приходится перестирывать заново. Но самое страшное, это когда Билл и Бобо надевают что-то белое. Мне в руки эти вещи попадают ржаво-розовыми. Просто произведения современного искусства.

Мастер дзен Судзуки говорил, что разум новичка надо беречь. Так что я твержу себе, что ничего не знаю, что я новичок, почти младенец и не следует ждать от меня слишком многого. Я все делаю в первый раз. Наливаю стакан воды. Воодушевляюсь его чистотой и самим фактом его существования. Делаю глоток воздуха. Затем глоток воды. Вот все, что мне нужно. «Здравствуй, вода!» — обращаюсь я прямо к стакану.

Никто меня никогда не слушает. Но это ничего. Я не молю Господа изменить мою жизнь, потому что вообще мало говорю. «Не надо говорить, чтобы быть услышанным». Я здесь для того, чтобы познавать. Достижения человека измеряются не величиной горы, на которую он карабкается. Дело в красоте каждого шага, в величии того, что ты чувствуешь и видишь… ну, типа.

Однажды в середине дня мой отец, то есть я имею в виду Бобо, стал звать меня, вопя во всю глотку, чтобы я немедленно волочил к нему свою задницу. Я не мог понять, в чем дело. А он продолжал надрываться: «Скорей, кому говорят, сейчас я тебе покажу!» Когда я зашел к нему в комнату, он стоял на другом ее конце голый, еле держась на ногах от принятого джина. Одна рука у него была на поясе, а другой, сложенной лодочкой, он поддерживал свои яйца и член, будто они вот-вот стекут на пол. «Иди сюда, дружище, смотри, что я тебе покажу! А ну-ка, зацени! — произнес он, отодвигая крайнюю плоть. — Во! Как тебе это нравится?» На головке его члена была вытатуирована муха. «Здорово, правда? — спросил он и прибавил: — Болит, скотина! Зато какая работа! Произведение искусства!»

«КОНЧАЙ МЕНЯ ПАРИТЬ, сопляк!» — Костоправ не больно-то ведется на мои россказни. — Меня достала эта твоя история бедной Золушки! Я — твоя совесть. А ты — животное, которое живет с другими такими же животными. Ты меня понял? Мне нужно знать, кто ты на самом деле и что случилось с теми людьми. Я жопой чувствую, когда ты лжешь».

Ладно, долой киношки. Воскресная ночь — их любимое время. Когда они выходят из дома, чтобы убивать. Они говорят, что воплощают промысел Божий, помогая Господу завершить его долгий день. Однако ни Билл, ни Бобо никогда не ходили в церковь. Их религия — убийство. Они просто хватают какого-нибудь распутного парня — малолетнего извращенца (как они их называют) и делают из него отбивную. Они утверждают, что Древний Рим пал именно из-за педерастов. Что все накрылось именно из-за траханья в жопу. Однако они и сами не прочь потрахаться в задницу. Так что мне это не до конца понятно, но я их ни о чем не спрашиваю. Я видел, как Бобо наяривал Билла. А Билл отсасывал у Бобо. Они оба трахают умственно отсталого парня, которого называют Мозоль-в-Жопе и который любит размазывать у себя по члену дерьмо. Я видел это сотни раз. И надо признаться, все это на редкость скучно, даже если они вытворяют всякие штуки с бананами, спагетти, соевой пастой или грязью. Создается впечатление, что они так и не выросли из детсадовского возраста. Например, Билл говорит: «Хочу, чтобы все хлюпало!» Бобо расхаживает в подгузниках с сигарой во рту. Он бросается на Билла, входит в него сзади и кричит: «Визжи, шлюха!» Билл блеет как овца. Он даже не может грамотно сыграть.

Бобо говорит: «Мы убиваем их из-за глупых рож, из-за тупых улыбочек, мать их, из-за деланной веселости или жалких потуг на депрессняк (это все его слова, не мои); мы отрезаем у них губы, потому что они постоянно поджаты или искривлены в гримасе, — видел бы ты, какой видочек у отрезанных, валяющихся в грязи губ, разлученных с подбородком и сморщенным в презрении носом! А эти псевдонезависимые позы, мол, мы хозяева мира, это покачивание бедрами во время ходьбы или мизинцы, оттопыренные с целью демонстрации женственности! А сладкие напитки с непременными вишенками, эти выбритые причиндалы, кожаные куртки, бейсболки козырьком назад, рок-н-ролльные футболки! А как они пялятся на мое брюхо (Бобо очень толстый), а потом намекают, что мне не плохо бы сбросить вес, трахая мертвяков в задницу. Хотя, конечно, на самом деле мы убиваем их ради звука животворящих человеческих воплей. Я вырос в Арканзасе, так что, когда я слышу характерное «у-и-и-и-и-и-и-и-и», мне приходят в голову свинофермы, а по ассоциации с ними жрачка и…ля. Мы убиваем их ради ощущения добычи в руках, они умоляют, корчатся, бьются в конвульсиях, а потом — сопливый финал. Я без этого не могу».

В НАШЕЙ МУЖСКОЙ МИНИ-СЕМЬЕ я еще и водитель. Водитель, а не фигурка перед лобовым стеклом. Все началось в тот день, когда Бобо попросил меня отвезти его к палатке с буррито. Он велел мне прижаться к обочине перед мостом, но не глушить мотор. Мы были прямо над автострадой. Я мог думать только о том, что нас перевернет через бортик и выбросит под колеса. А я не горел желанием, чтобы это произошло. Я бы, пожалуй, вообще не умирал. Мне хорошо знакомо ощущение дискомфорта. Я не имею ничего против. Бобо велел мне поднять стекло с моей стороны.

На дворе стоял один из самых жарких дней лета. Палило градусов под сорок. Машины с лязгом проносились перед нашим носом. Может, какой-нибудь водитель заметит, если Бобо будет со мной что-то делать; но наверное, свидетель все равно не вернет жертву к жизни.

Как всегда, я просто выполнил то, что он сказал. Я поднял стекло. В конце концов, он старше и умнее меня и должен знать, что делает. Он говорил о человеческом теле и его красоте, о своей любви к гимнастике, борьбе и стрельбе из лука, о своей покойной жене (он был женат?!). (Сначала думаешь: «Чево?» А потом: «Видно, ни женитьба, ни развод не приведут ненормального в норму».) Потом он говорил про Библию — он пишет новую, и если я умею печатать, он готов платить мне за работу, но я должен обещать, что не буду читать его записи, только перепечатывать. Он сводил все к насосам, стиральным машинам, откачке и смыву. После этого он заявил, что я много значу для него и никогда не должен его покидать, что мы друзья, он во мне нуждается и что разрыв нашей связи есть грех и его это может сильно разозлить.