— Мама! — Светка возмущенно пыталась встать из-за стола. — Хватит кормить меня так, как будто это последний день моей жизни. Мы худеем.

— Успеете еще похудеть в своей Москве. Небось, сидите там на всяких дурацких гамбургерах! А домашний супчик — это совсем другое дело. От него не толстеют. Положить вам еще?

— Нет, Ирина Степановна, спасибо. Я, правда, больше не могу.

— Мама, хватит, прошу тебя. И про еду, и про моих женихов.

— Вот и привези мне жениха в следующий раз. Буду кормить его.

— Мама! Сколько можно! Ой, вот и Женька приехала, все, мама, нам пора бежать.

— Я вам тут завернула с собой пирогов, и пару баночек варенья, — голос Ирины Степановны дрогнул. — Приезжай почаще. Приезжайте вместе.

Мы поспешно допили кофе и распрощались.

— А ты не хочешь ей рассказать правду? Ведь ты у нее не единственная дочь — старшая сестра Светки, Таня, представляла собой как раз идеальный образец «правильной девушки», умница, красавица, работящая, замуж вышла вовремя, как и положено, ребенка родила. — Может быть, она немного успокоится, ну, со временем, конечно, относительно твоей личной жизни. А то ведь это никогда не прекратится. Тебе, по ее меркам, уже страшных двадцать восемь, — я скорчила бармалейскую рожицу, — скоро приедет тебя сватать с каким-нибудь местным принцем.

— А зачем? Зачем я буду ее расстраивать? Она — здесь, я — там. Мы видимся раз в несколько месяцев.

— Да, Свет, и тебе, действительно, было бы сложно о чем-то ей рассказать, пока ты у нее в гостях.

— Почему?

— Рот занят. Едой.

Мы с хохотом вылетели из подъезда, увешанные разноцветными пакетами с домашней снедью, на улице уже ждала нас Женька, выглядевшая откровенно отвратительно: красные глаза, серо-зеленый цвет лица.

— Что с тобой? Тебя били всю ночь? Или, как нас, пытали пирожками с палтусом?

— Угу, — кивнула она, — если бы. Пила до трех ночи в клубе, потом… у-у-у-у…

— Что — потом, бедняжечка?

— Ну что потом? Понятно что! Поехали с какой-то Оксаной к ней. Я вообще ничего не помню. Нет, помню. Брр. Проснулась в семь, хорошо не забыла будильник поставить. Заехала на такси к родителям, забрала вещи и к вам. Ой, как-то мне нехорошо. Зачем я ее трахнула? Не помню. Фу! Голова раскалывается.

— Хочешь таблетку? — я достала из сумки две цитрамона и четыре — янтарной кислоты.

— Зачем так много?

— Пей. И спи. Будет легче, поверь мне на слово.

— Хорошо. Спасибо. Фу! — Женька передернулась, по-видимому, ночь с какой-то Оксаной и впрямь была неудачной. Уже через пять минут с заднего сиденья послышалось смешное посапывание, периодически прерывающееся тихими всхрапываниями.

— Вот бедняга, — искренне, тихо откомментировала я. Несмотря на возникающие во мне весьма светлые чувства к этой шлендре, никакой ревности или раздражения я не почувствовала. Обычное, по-видимому, дело.

— Не понимаю, — категорично заявила Светка. — Разве так можно? А, если девочка влюбится?

— После пьяной ночи в клубе? Хорошенько! — рассмеялась я.

— Вы какие-то циничные обе. Что ты, что она.

— Ну, всяко бывает. Она же никому ничего не должна. Теперь. Да и, по сути, ей от такого времяпрепровождения тоже никакой радости.

— Тогда зачем?

— Взгрустнулось, может быть, — я сама не понимала, почему выбрала позицию защиты по отношению к гулене-Женьке. — В этом ведь нет, на мой взгляд, никакой радости: напиться, переспать с первой, попавшейся под руку. Хм. Буквально под руку причем. Потом утром вспоминать с отвращением…

— Ты так тоже делаешь? — Светка подозрительно воззрилась на меня.

— На дорогу смотри. Я же не пью. А такие вещи творятся только в состоянии сильного алкогольного опьянения. У нормальных людей.

— Все равно, как-то легко у вас, нормальные люди, все получается.

— Да ничего у нас не получается! — возмутилась я. — Просто, я не вижу в данном конкретном случае причин для осуждения. Пожалеть ее надо, а не морали читать.

— А если бы вы встречались? Ты бы так же спокойно к этому относилась?

— Вряд ли. Но и не факт, что она бы вела себя таким вот образом.

Светка в ответ подняла глаза к небу с загадочным выражением лица, означающим: ага, наивное дитя…

— То есть, Женька так же шлялась и в то время, когда они жили вместе с Катей?

Молчание, многозначительное молчание было мне ответом.

— Мда. Ну что ж, бывает, — констатировала я. Все-таки, какое-то отношение к этой, обнимающей во сне маленькую подушку и мирно храпящей в метре от меня девице у меня уже появилось. Неравнодушное. Зря, может быть? Люди не меняются. Но делать выводы еще рано. Или уже пора? — Свет, но ведь не всегда же так было, правда?