— Ничего себе, — завороженно произношу я. — А, может, он и взаправду к нему пришел.

— Кто, п…ц?

— Нет, брат его.

— И вторая история. Еще покруче. Того, кого и на солнце не выпускали. Никогда. Мы с ним в коридоре поговорили. Короче, жил себе мужик, никого не трогал. Пил, по его словам, не то что б уж очень, но бывали и запои. Звонок в дверь одним чудным вечером. Подходит — смотрит в глазок — никого. Спрашивает — кто там? А ему голоса объясняют: это мы — невидимые съедалки. И они, дескать, за ним, потому как съесть его решили. А он им: «Я вам не открою». А они, съедалки невидимые, спокойно так растолковывают, что они никуда не спешат, и вполне могут его подождать за дверью, поскольку на работу утром ему, все ж таки, выйти придется. Ну, мужик две недели не выходил из дому. А был он крайне одинок в плане родственников и прочих товарищей. Хватились его на работе внимательные коллеги. Телефона домашнего не было. Дверь вскрыли с милицией, когда он уже шестые сутки провел в ванной. Невидимые съедалки проникли в квартиру и ждали его под дверью — теперь уже санузла. Без света просидел, воду пил из-под крана, истощал весьма…

Я кивала, удивлялась, любовалась им, старым своим приятелем. Я не знала о нем практически ничего, когда-то, миллион лет назад, мы вместе курили травку пару раз, пили портвейн, слушали музыку. Целовались в сугробе на искрящейся от фонарного света и снега, мелкого, суховатого, улице. Потом прошли годы, и я ничегошеньки не знаю о нем. О его жене, о ребенке, о том, на что он злился, или что было самой огромной радостью в его тридцатипятилетней жизни. Леха, сидящий напротив меня на узкой, трехшаговой вдоль, а поперек и того меньше, кухоньке, рассказывал мне истории про сумасшедших, а о чем нам еще было разговаривать? О чем? Люди текли мимо, как горные реки, близкими потоками, настолько близкими, что можно было рассмотреть дно, с камушками, травами, заржавевшими консервными банками.

А новые? Новые люди? Насколько сложно с возрастом становится проникать друг в друга, и не из-за закрытости, не столько из-за сложившихся собственных представлений о том, как устроен мир — нет их, представлений этих, нет в них убежденности ни в ком из нас. А из-за того, что теряется интерес. Он становится настолько избирательным, редким, узконаправленным, эгоистичным, недалеким, что отравляет все желание подходить к кому-то ближе. Узнавать что-то. Спрашивать. Сочувствовать, сопереживать…

Иногда кажется, что я все-все чувствую, вообще все — тонкости настроений людей, которые меня окружают, мысли, их ход, логику, связи, импульсы желаний. И я все время на волне тех, кто близко. И очень от этого зависима.

Я вижу и чувствую взгляды, все интонации, все мимические детали, кроме моментальной обработки вербальной информации и хорошо развитого аналитического мышления. И это очень не так, как у многих других, я знаю, о чем говорю. Мне не надо говорить, что и как — я все чую, вообще все. Проблема в том, что, если бы я этим и жила, это бы и выражала, то ко мне было бы другое отношение, иное совсем.

А я еще и все обдумываю. И то, что я выражаю — всегда практически — результат многих действий компьютера: полученные волны, логические цепочки, свои накрутки, свои эмоции, обработка, поиск наиболее эффективной (точки зрения данной конкретной логики) подачи информации. В результате получается такой уравновешенный монстр, анализирующий и рассуждающий спокойно и невозмутимо прямо в самом сердце истерики или сноса крыши. И редко выносит в чистую, необдуманную эмоцию, и только в раздражение, то есть агрессировать он-лайн, лаять, как пес на звук, приближающийся к хозяйским воротам, я могу, а все остальное — уже обработанный материал. А Женщина, как ни крути, должна быть ближе к чувствам, и при взаимодействии с людьми в личных отношениях оперировать понятиями пространства чувств. Тогда с ней перестают бороться и начинают беречь и защищать. Сроду я, судя по всему, не вызывала таких желаний у близких, но и винить в этом было абсолютно некого.

Сильным девушкам нужно, наверное, как-то осознанно стараться быть ближе к чувствам, иначе — делюсь наболевшим — на них всегда будут смотреть, как на танк. Всегда, вне зависимости от ситуации. Не быть слабой, не казаться уязвимой и незащищенной, а говорить о чувствах, а не о мыслях.

Я пыталась соскользнуть с неотвратимой траектории, сбиться с дорожки, перепонимать что-то самое-самое главное в своей жизни, принять решение. Неделя среди людей, посторонних, подчеркнуто, вроде бы, чужих, неделя, утопленная в ни к чему не обязывающих беседах, привела меня к отчаянию.

Сначала — это как зуд, как гудящий провод в ночной тишине, как тревожный шепот, как будто все нервы медленно и безостановочно натягиваются, вытягиваются вовне, щупальцами беспорядочно обследуют пространство. Секунду назад ни о чем таком и не думалось — но вот, сигнал возвращается в мозг, или нет, — через ощущение сразу в чувство, а значит не в голову, а в сердце: чужое. Можно бы отмахнуться рукой, тьфу ты черт, примерещилось, но уже ползет третья, восьмая минута понимания. Чужое. Как тонким острием карандаша не в темечко, а глубже, минуя кожу, в самый защищенный участок: тюк: чужое. Все было свое, а теперь — чужое. Невидимо царапнуло ядом, может быть зацепилась рукой за тоненькую занозу в дверном косяке, заботливо смазанную кураре. И яд потек, отвоевывая миллиметры у здоровой крови. И быстро так, моментально почти — завоевано. Все стало чужим. Все люди без исключения. И я сама. Ранящее понимание того, что в мире нет такого места, в котором я бы хотела оказаться, и нет, скорее всего, такого человека, рядом с которым…

— Привет. Кира. Я… Знаешь, я не приду к тебе. Я не хочу ничего.

Она мне не сказала в ответ ни слова. Ни одного несогласного звука. И это было правильно и честно. Я уже ни о чем не жалела. Теперь. Потому что перед моим сердцем стоял очень странный выбор: не между Женькой и Кирой, а между реальной Женькой и мифической Великой Любовью, которая существовала только в моем сознании и давно уже не имела ничего общего с Кирой, с реальной, замечательной, близкой, но не любимой. Я тосковала по Женьке, и не имело никакого значения, было ли у нас будущее, или нет. И еще больше я тосковала по иллюзии, по своей мечте, которая была, несомненно, прекрасней всех реальных людей, но никогда, никогда не могущая сбыться, стать реальным человеком из плоти и крови. Признать это было необходимо, смириться с этим — сложно. Но, может быть, это и было моим способом взрослеть?

— Знаешь, Лил, это — как в компьютерной игре, если нажать на паузу. Герой стоит и ждет. Жизнь останавливается без тебя. Все замирает. Нет, я, конечно, делаю что-то, разговариваю. Но моя жизнь замирает. Ничего не происходит. Вообще ничего. Я просто жду тебя, жду, когда ты вернешься, нажмешь на «пуск», снимешь с паузы. Я вообще без тебя не живу, только жду.

— Жень, но, когда я появляюсь, ты забываешь про эту кнопку.

— Я никогда не перестаю любить тебя, даже когда мы ссоримся, ни на секунду.