В пример он поставил Павлика, Дугина и Петра – только мобилизовав волю и энергию, можно чего-то добиться. Иначе не выиграть. Цобель подсуживает, дальше, надо думать, будет хуже.

Пришел Грачев. Полина не нашла его в толпе, он явился сам, заметив, что Лемешко и Григорий вынесли Павлика на руках.

Грачев держал себя с Павликом как с маленьким, гладил его шевелюру и с нежной укоризной приговаривал:

– Ах, Павлуша, Павлуша, разве это дело для тебя, интеллигентного юноши, тягаться с буйволами, с беспардонным хамьем.

– Геннадий Иванович! – сконфуженно шептал Павлик. – Я не маленький…

Разув неповрежденную ногу Павлика, Грачев сжал в ладони его тонкие пальцы.

– Холодные, – сказал он, – а эта нога горит!…

Он беспомощно огляделся и, заметив Мишу Скачко, бросился вдруг к нему.

– У меня для вас, Миша, новость, счастливая новость: Зина жива! Миша сразу не понял: сколько стоит мир, еще никто не сообщал радостных известий с таким мрачным видом.

– Ваша сестра жива!

На глазах Грачева показались слезы.

– Почему же вы плачете?

– Старею.

– Хотите меня успокоить? – Миша не поверил. – Чтобы мне играть было легче, да?

– Клянусь памятью жены! – воскликнул Грачев. – Зина жива.

– Откуда вы знаете?

– Оттуда вернулась женщина, представьте, вернулась – бывает и так. Привезла привет, и письмо есть, его принесут мне.

Грачев был привычно сдержан, и теперь, когда он солгал Мише, тот поверил ему. Письмо от Зины уже лежало в кармане Грачева, он не хотел отдавать его Мише до конца матча. Скачко заметался по раздевалке, его обнимали, похлопывали дружески по спине, пока, наконец, он снова не наткнулся на Седого.

– Ох, и псих же ты! – накинулся на него Миша. – Ну, чего тебя трясет? – повторил он свои неотвязный вопрос, на этот раз без озлобления, прощающе.

Вернулась Полина с ведром воды и кружкой.

Следом в дверях показалась высокая фигура Рязанцева. Он шагнул в раздевалку деревянно, принужденно, будто выполняя обременительную обязанность.

Все замолчали.

Скачко жадно выпил кружку воды, снова зачерпнул немного и протянул Седому; тот покачал головой.

– Год уже настоящего чая не пил, такого, чтобы аромат в нос ударял, – сказал Седой грустно и, видя, что Скачко снова прикладывается к кружке, задержал его руку. – Хватит, играть трудно будет.

Может, Скачко и послушался бы Седого, если бы не вмешался Рязанцев.

– Верно, – заметил он. – Вам тяжело будет, Миша.

Скачко демонстративно выпил. Рязанцев почувствовал себя совсем неловко. Он запоздало и неуверенно кивнул футболистам, всем сразу. Молчание становилось тягостным.

– Вы хорошо играли, – сказал Рязанцев. – Удивительно, до чего хорошо: так редко удается понять друг друга в короткий срок…

Соколовский испытующе смотрел на инженера. «Думает, задабриваю, – пронеслось в голове у Рязанцева, – вроде извиняюсь, явился со своими резонами…»

Голос его стал строже, суше:

– Избегайте защитного варианта – это безнадежно. Верный проигрыш. И Скачко не должен надолго уходить в защиту; пусть даже забьют, вы ответите тем же. Шанс только в атаке, другой возможности нет – однажды можно сделать и невозможное… – Он осекся, смутившись: ведь все это словно в упрек ему самому, его ведь и просили о невозможном, а он отказался, по какому праву он теперь поучает их? Но все молчали, и Рязанцев продолжал: – И вы, – обратился он к Петру, – посмелее атакуйте. Не давайте им передышки. А юноша выше всех похвал. – Он вдруг забыл его имя. – Отличная интуиция. Он еще покажет себя.

– На одной ноге не больно покажешь – заметил Григорий.

Мудрено! – подтвердил Фокин. – А вы кто, извиняюсь, будете? Часом, не из бывшего комитета по делам физической культуры и спорта?

– Футболист, известный тренер Евгений Викторович Рязанцев, – сухо представил его Соколовский.

Ряза-анцев! Все посмотрели на него с новым интересом.

– Павлику кость повредили, – объяснил Грачев Рязанцеву. – Палачи! Вандалы!

– На войне как на войне,- заметил Фокин. – А вы чего от них ждали? Не узнали за год их повадки? На войне чего не бывает! Помню, под Новоград-Волынским бой, танки, артиллерия, огонь, сотни уже легли, а тут вскочил в рост такой симпатичный паренек и кричит: «Хлопцы, тикайте, бо одного уже убило!» Мертвого рядом увидел, напугался.

Все рассмеялись. И в этом смехе тоже открылась пропасть, отделяющая их от Рязанцева. У них свое дело, свое сражение и огонь, свой смех…

Он сделал невольное движение к двери, и парни с облегчением подумали, что вот сейчас уйдет этот долговязый несимпатичный человек, ненужный уже, опоздавший учитель, и станет легче дышать. Останутся свои.

Но Рязанцев не ушел. Он поднял с пола левую бутсу Павлика, сбросил с ноги туфлю и, присев рядом, стал примерять бутсу.

– У меня левая чуть больше, – сказал он. – Если левая подойдет, тогда порядок.