Почти подсознательно, но неотступно она искала путей к дальнейшему сближению, она брела словно и нехотя, на ощупь, но все в одном и том же направлении, и так ли, иначе, но время от времени, вполне неизбежно, встречала на этом пути отца Антония. Отчего-то и он уклонялся теперь все реже, и он точно бы рад был этому новому измеренью их отношений. Словно бы старое (исповеди, вопросы, введение в духовную жизнь) слегка приелось и ему тоже – все это было слишком ограниченным, клеткой без перспективы.

И вот уже одна за одной, с промежутком в месяц, состоялись несколько необычно долгих (по полтора часа!), чудных встреч после служб, с разговорами пусть по-прежнему на чисто духовные темы, но под хруст шоколадки, но под питье купленного тут же в ларьке сока. И опять Аня не уставала изумляться, округлив глаза и чуть не хлопая от восторга в ладоши. Батюшка ел шоколадку в среду, не читая, из чего она состоит, не глядя, есть ли в ней сухое молоко! Отец Антоний, сегодня же среда, как же… шоколад? Да разве я похож на аскета, Анечка? Так-то: Анечка! Он смешно втягивал щеки, сводил брови, изображая неудавшегося аскета.

А еще он пил сок, не крестясь, явно смущаясь окрестного народа. А еще рассказал ей два церковных анекдота – про пьяного дьякона и пономаря-заику. А иногда радовался…ерунде! «Вот, посмотри, одна татарка подарила мне сегодня православный служебник по-татарски», – и напевно, «по-уставному» читал вслух какую-то тарабарщину, тихо смеясь. «Гляди-ка, кошка спит, вон под кустом, надо же – проснулась, ну-ка давай понаблюдаем». Кошка озиралась спросонья, потом умывала лапки и хвост, а он смотрел, любовался плавностью ее движений, оторваться не мог.

А еще он ходил в кепке слегка набекрень (а единственный раз пришел в храм в мягкой серой шляпе). Он ударил носком ботинка камешек, и тот отлетел на другой конец улицы. Он побежал вместе с ней на автобус. Он чуть не упал и засмеялся этому, как дитя. Во всех движеньях его и словах просвечивал неизменный и не замечаемый ею раньше артистизм, пластика. Он тонким голосом, дико похоже изображал их владыку! Вместе с тем это был все тот же ее батюшка, отец Антоний, который крестил ее, исповедовал и наставлял в вере. Тот же, только чуть-чуть другой. Он оказался веселым, вот что было совсем уж неожиданно – настоящим балагуром и шутником. И она таяла от каждой его шутки, и, бросив стесненье, смеялась, хохотала от души.

После таких встреч Ане хотелось всех обнимать, всем бросаться на шею, она чувствовала себя осчастливленной выше головы, переполненной непонятным, каким-то смешным, детским счастьем. И она запрокидывала голову, шагала не глядя под ноги: Господи, какая свобода! Господи, благодарю.

Нравилось ей и то, что начало их встреч походило на завязку детективного фильма, она уходила от храма подальше, несколько раз сворачивала («ты там попетляй хорошенько», – чуть не всерьез поучал ее батюшка), шла в противоположную сторону от трамвайной остановки, в глубину парка и поджидала отца Антония в условленном месте, на лавке в небольшой пустынной аллее. Он появлялся много времени спустя после службы, но и перед тем, как сесть, бросал вокруг зоркий взгляд. «Лишних глаз всегда хватает, а на наше сословие их и вовсе с избытком», – многозначительно пояснял отец Антоний. «КГБ? – догадливо подхватывала Аня. – Да даже и собственные наши старушки. Чего только не сочинят».

Эта новая, крепнущая связь была ничуть не слабей той, духовной, установившейся на исповедях – а вместе с тем оказалась полна какой-то неведомой, захватывающей с головой, чарующей сладости, мягкого, ласкающего душу света.

Все чаще ей хотелось с ним говорить. Ладно, не говорить, пусть только видеть – хотя бы мельком! – но лучше бы каждый день.

Только это было невозможно. Их «неофициальные» встречи случались мучительно редко – однажды в месяц, в два, и раз от раза разлуки делались все невыносимей. Конечно, она по-прежнему приходила на службы, прилежно исповедовалась, причащалась, благословлялась, но в церкви отец Антоний был сухим, чужим, «старцем». А ей не хватало теперь уже отведанного веселого тепла, она вкусила, она знала другое – не хуже, не хуже, даже интересней! И, стыдясь себя, упрямо мечтала встречаться с ним другим, с батюшкой-человеком, без клобука, в клетчатой кепке набекрень, в мягкой серой шляпе.

Только это было невозможно. Она не могла его видеть когда и сколько хотела, не могла с ним говорить когда и сколько хотела, не могла ничего.

Отношенье к нему, до этого вполне безоблачное, стало осаливаться почти не проходящим страданием, вечной мукой разлученности. Тоска скрытого даже от самой себя ожидания незаметно вплыла и накрепко поселилась в сердце. Подсознательно она ждала теперь всегда – жадно, робко, покорно, зло – ждала любимого батюшку, втайне поджидала его всегда и всюду, а он не мог, был занят, был нужен другим, только и оставалось – неизменно, изо дня в день, из месяца в месяц уходить в сторону (и никогда не узнает он об этой ежедневной тайной жертве!), смотреть на него издалека, смотреть и ждать, гася в глазах боль и жадность, просыпаться и засыпать с единственной идиотской надеждой: скоро, скоро он все-таки освободится, он сможет, и они увидятся по-настоящему, выпьют сока, поговорят – наконец…

Кажется, это была еще не влюбленность, нет, отец Антоний по-прежнему оставался ее духовником, она спрашивала его советов с прежним почтением, но это была уже зависимость почти полная, повязанность – нерасторжимая.

Куда бы ни шла Аня теперь по городу, всегда она оказывалась во власти одного и того же наваждения: он рядом, он где-то здесь. Вот-вот выйдет из-за угла, спрыгнет со ступеньки трамвая, вынырнет из подземного метрошного перехода. Они случайно столкнутся прямо здесь, посреди улицы, на перекрестке, в очереди, на остановке.