– Анна?

– Здравствуйте, батюшка.

– Почему ты такая грустная?

– Я думаю о вас…

Странный сон приснился ей в ту пору. Она вышла на крыльцо их загородного дачного дома. Стояла ранняя осень, пахло яблоками, дымом, скорыми холодами. По садовой дорожке навстречу ей медленно шагал батюшка. Он был печален.

– Вы завтра служите?

Качает головой: нет.

– Нет? А послезавтра?

– Теперь никого больше нет.

Так он ей отвечал.

Из того смутного полугодия – от осени до весны, отчего-то особенно часто выплывала в памяти еще одна сочащаяся прозрачной влагой сцена. Стоял март, но уже было тепло, вовсю таял снег. Она спешила на какую-то великопостную службу, кажется, всенощная под 40 мучеников, шла знакомой дорогой к храму, мимо булочной и пельменной, сквозь двор буквой П, и с каждым шагом сердце отмякало от нароста дневного мельтешенья и отчужденности ото всех. Сейчас она увидит единственного по-настоящему родного ей человека, батюшку. Батюшка будет служить. После службы, конечно, не останется, надоедать нельзя, просто посмотрит на него, послушает, как он дает возгласы, помолится и пойдет домой. Но вместо батюшки в тот вечер служил отец Александр, возможно, они заранее договорились или отец Антоний заболел. А может быть, он просто опаздывает и вот-вот войдет?.. Может, хотя бы к концу? Всю службу Аня ждала его, не слишком вслушиваясь в пение хора, оглядываясь на каждый шорох, на каждый дверной вздох – он так и не появился.

Она возвращалась домой окольным путем, через пустой парк, по той самой аллее, где они обычно встречались, страшно спеша, почти бегом она бежала к их лавочке в безумной, вдруг вспыхнувшей в сердце надежде – да не сидит ли он на самом-то деле здесь, не ждет ли ее? Не договорились ли они, а она просто забыла? Лавка пустовала, и некого было стесняться – рыдала. Влажные деревья, промокший, охваченный таяньем снега парк, рыданья; проходящий старичок, тыкая палкой под ноги, тихо бормочет: «Какая сырость. Какая сырость».

Единственный существовал способ, простое и доступное средство, плотик, на котором все же можно было выплыть из этого ледяного паводка. Батюшки не было в физическом пространстве рядом, вокруг, но всегда, вечером, поздним или не слишком, в этом оплывающем зыбком мире существовало место, в котором можно было запеленговать его почти наверняка, и только так вынырнуть, выпрыгнуть из наползающих льдин, схватившись наконец за спасительный звук его голоса, шутку, усталый вздох.

– я наверное просто не понял чего-то очень важного в жизни да и сейчас не понимаю почему нельзя просто восхищаться красотой – земной но ведь созданной Творцом почему нельзя любоваться и даже пленяться например созданной человеком гениальной музыкой

– это какой?

– всякой

– а какую вы чаще слушаете?

– classical rock

– когда-то вы говорили что его не стоит слушать

– говорил да мало ли что я говорил сколько там магии сколько глубокой красоты. Я сам в свое время уничтожил все записи которые у меня были да там тоже есть разные группы и разные песни но сейчас когда мне все-таки изредка приходится услышать что-то я забываю что эту музыку называют сатанинской в ней столько добра да тот же битлз это совершенно христианская группа

– а разве ты слушаешь битлз

– конечно и битлз тоже

– а какая твоя любимая группа

– самая удивительная из них – led zeppelin

– я слышала о них много плохого

– я сам слышал и знаю что они были связаны с сатанизмом колдовством но понимаешь когда я их слушаю я пропускаю мимо ушей весь этот сумрак фильтрую мне это просто неинтересно для меня главное в них совсем другое – тонко и глубоко они связаны с древними британскими напевами которые я прямо сердцем узнаю как будто я сам там родился как будто когда-то я в себя впитал всю эту древность все пряное простодушие кельтской мелодии The Battle of Evermore там все построено на этой игре с известными мотивами там сама Бретань старая Англия просвечивает во всех переходах это музыка очень сложная и в то же время захватывающая ее можно читать как чудесную книгу и никогда не начитаться

– но я слышала что они живут так…

– да разумеется наркотики ранние страшные смерти их так легко осудить да не по-христиански но я и христиан-то почти не знаю которые жили бы по-христиански анюшка в иные минуты мне начинает казаться что и это неважно кто насколько праведно жил в определенном измерении это совсем неважно – они были и есть просто люди и они навсегда влюблены в свое искусство потому что ты только подумай что заставляет их целый долгий вечер быть на сцене уже струится пот и видно что они действительно отдают музыке душу последние силы даже жизнь что ж они просто такие же люди которые ведь не только изо дня в день молятся Богу которые могут конечно достичь немыслимых высот а могут и в бирюльки играть и им не выжить без этих игр это их школа когда я слушаю эту музыку это так же для меня как для тебя книги

– но книги учат нас различать добро и зло в них все рассказывается словами

– а в музыке нотами – и я по ней тоже учусь различать добро и зло потому что да я люблю красоту и часто влюбляюсь на удивление знаешь ли влюбчив но не вижу в этом ничего плохого я просто любуюсь в том числе и женской красотой

– женской красотой? ты? я не понимаю

– мне не хочется оправдываться поверь в этом нет ничего о чем можно было бы жалеть или если хочешь в чем исповедоваться в мире все вообще значительно шире чем нам хочется человек все стремится огородить пространство и жить в своем огородике а мир – не огород, мир – бесконечность но об этом не хочется знать потому что это тяжело это ответственность напряжение ума души знать и нести в себе что-то еще что-то большее раздвигать границы.

Что ж, шурши себе, пощелкивай, тянись, наш телефонный роман, роман бес-коне-ечных разговоров… Эти шорохи, этот тонущий в самых важных местах голос, это безнадежное вслушиванье, но и сквозь затаенное дыханье, замиранье и ужас прервать – что, что ты сказал?

Она привыкла быстро-быстро. И вновь так ли уж это было грешно, разве примешивалась сюда хоть капля душевности? Ну разве что капля. Но любой начинавший жить жизнью духовной знает, как быстро растет в душе потребность во все более частом и тесном соприкосновении с церковью, ее таинствами, эта вдохновенная утопическая жажда постоянного очищения, откровения помыслов, исповеди… Как необходим бывает порой совет старшего, кажется, невозможно дальше жить без душеспасительного совета!