Шрифт:
— Вы же теперь числитесь в мертвых.
— Тем лучше. Я не единственный человек на свете, которого зовут Николас Мартен. Скажем так, я специалист по ландшафтной архитектуре из Манчестера, который желает изучить устройство лучших парков по всей России. Если кто-нибудь захочет проверить, то столкнется только с неразберихой. Той самой, которая способна нам помочь. Я мертв. Я не тот, за кого меня принимают. Я преподаватель, а не студент. Никто ничего не сможет выяснить наверняка. Университет — это настоящие бюрократические джунгли. Люди приходят, уходят, постоянная текучка. Чтобы докопаться до сути, могут потребоваться дни, а то и недели. Но нет гарантии, что даже тогда все разъяснится до конца. — Николас, не мигая, опять смотрел собеседнику в глаза. — Вы сможете сделать то, о чем я вас прошу?
— Я… — замялся Коваленко.
— Вспомните, Юрий, он ведь еще мальчишкой убил своего брата, а став мужчиной, убил отца.
— Вы это про взрыв машины, в которой погиб сэр Питер?
— Да.
— И вы думаете, что это дело рук Александра?
— Нетрудно догадаться.
Коваленко оцепенело смотрел на Мартена. Он поднял глаза, лишь когда к ним подошел официант.
— Действительно, отгадывать нетрудно. — Коваленко навалился грудью на столик и понизил голос: — Было использовано сложное взрывное устройство, и таймер был российского происхождения. Расследование идет ни шатко ни валко. Но все это еще не повод утверждать, что преступление совершил или подготовил Александр.
— Если бы вы видели его глаза там, на мосту, над виллой, когда он пытался убить меня, если бы видели нож и то, как он им ловко орудовал, то у вас не осталось бы вопросов. Он теряет контроль над ситуацией, у него почти не остается возможностей. Именно об этом мы с вами думали при виде Дэна, которого доставали из реки. И когда мы увидели, что он сделал с Вабром. То же самое произошло и с Лоссбергом в Цюрихе.
— Значит, боитесь, что однажды жертвой его безумия может стать и ваша сестра?
— Да.
— Тогда, товарищ, вы правы. Надо что-то делать.
26
Петропавловский собор, придел Святой Екатерины. Санкт-Петербург, Россия. Четверг, 3 апреля, 11.00
Похоронные свечи чинно горели в руках Александра и Ребекки, стоявших в одном ряду с президентом Гитиновым и королем Испании Хуаном Карлосом. Святейший Патриарх Московский и всея Руси Григорий II вел заупокойную службу, которая отличалась особой торжественностью. Слева стояли три взрослые дочери Китнера с мужьями. Присутствовали еще несколько священников, помогавших его святейшеству, да баронесса, одетая в черное, с вуалью на лице. Вот и все. Служба была частной — только для самых близких.
Перед ними стояли три закрытых гроба с останками Питера Китнера, его сына Майкла и жены Луизы, кузены Хуана Карлоса.
— И после кончины своей Петр Романов служит России, возвратив величие ее душе и земле. — Слова Патриарха отражались гулким эхом от инкрустированных золотом колонн и каменных плит, под которыми покоился прах прапрадеда Александра — убитого царя Николая, его жены и троих из их детей.
Эта церковь, наполненная мрачным великолепием, служила местом последнего успокоения всех русских монархов со времени царствования Петра I. Сейчас здесь с согласия российского парламента хоронили Петра Романова-Китнера и членов его семьи, хотя он так и не взошел на престол.
— И после кончины телесной дух его живет.
«И после кончины…»
Губы баронессы, скрытые вуалью, тронула ироническая усмешка. И после кончины своей укрепляешь ты власть и влияние Александра, делая для этого даже больше, чем мог при жизни. В кончине своей ты любим народом, даже стал в глазах его мучеником. Но главное в том, что ты сослужил неоценимую службу Александру, оставив его единственным среди Романовых законным наследником престола по мужской линии.
«И после кончины…»
Те же слова находили отклик и в душе Александра, но очень своеобразный. Мысли его занимали не похороны, а метроном, который не переставал биться внутри. С каждым часом удары становились все сильнее и тревожнее. Он бросил украдкой взгляд на Ребекку. Ее лицо и глаза выражали необычайное спокойствие. Эта безмятежность, не покидавшая ее даже здесь, в склепе, где у них буквально под носом в виде ряда гробов были выставлены доказательства неотвратимости смерти, сводила его с ума. От этого подозрение перерастало в крепнущую уверенность: Николас Мартен не погиб. Отнюдь! Он был где-то рядом, надвигаясь, как приливная волна.
— Нет, — помимо воли вырвалось у него из груди. — Нет!
Все, включая Патриарха, посмотрели на него. Он поспешно прикрыл рот рукой и закашлялся. Потом отвернулся и покашлял еще, словно у него просто запершило в горле.
Николас Мартен, он же Джон Бэррон. Не важно, как тот сам себя называет. Александр полагал, что разделался с ним на тропинке над виллой «Энкрацер». Оказывается, нет. Мартен каким-то образом вывернулся, и теперь сам за ним охотится. Хочет разоблачить его, восстановить против него Ребекку.