Ближайший пункт охраны порядка находился в двадцати километрах от Лесной Дороги, в райцентре. Я только пару раз в жизни видела светло-серый уазик — сейчас и когда нашего учителя химии нашли повешенным в гараже и опера целый день собирали показания.

Больше Мартыниха в присутствии Резника не высовывалась и не тревожила игроков вплоть до злополучной свадьбы. Собственно, Жориковой.

Жорик женился. Невеста прибыла в наши края издалека — с Украины, из города Скадовска. Ее отцу не подходил тамошний климат, и они поменялись на Подмосковье. Таких случаев, чтобы кто-то менял Черное море на нашу Лесную Дорогу, еще не случалось, поэтому Тамара и ее отец слыли в поселке этакой диковиной. Дед получал пенсию, а она устроилась фельдшером в амбулаторию и подрабатывала частным образом на уколах. «Легкая рука», — говорили про нее и звали к простуженным и недужным.

Уколы Тамара делала небольно, это правда. Или, скажем, не так больно, как процедурная медсестра Люба. И не так унизительно. Самое неприятное в лечении у Любы заключалось даже не в тяжелой руке, а в том, что в вечернее время она принимала на дому и процедуру регулярно лицезрел ее сын, мальчик на два класса старше меня. Все происходило в однокомнатной квартире, но медичка даже не говорила: «Костик, выйди на кухню». Костик продолжал сидеть за столом и возиться с радиодеталями — Люба находила это в порядке вещей. Приходилось спускать портки прямо на глазах у симпатичного, между прочим, парня, потенциального, может быть, кавалера, который, увидев меня в таком позорном ракурсе, конечно же никогда кавалером не станет. Даже голову в мою сторону не повернет.

Мне было невыносимо стыдно. Если бы присказки воплощались в жизнь и можно было на самом деле провалиться сквозь землю, я оказалась бы ниже самой глубокой шахты Донбасса.

Амбулатория, где теперь трудилась Тамара, открывала врата в рай прогульщика. Там выдавались справки о болезни, двух видов: ОРВИ и ОРЗ — и освобождения на десять дней от физкультуры. Чтобы получить заветную бумажку, достаточно было пожаловаться на головную боль, похлюпать носом, предварительно понюхав канцелярский клей, и предъявить градусник, натертый о колено.

Термометрами заведовала Люба: выносила из процедурной в коридор в майонезной банке и раздавала больным. Она никогда не следила, держишь ты градусник под мышкой или трешь о штаны, как эбонитовую палочку.

— Гм-м… Горло спокойное, — говорила Тамара, но все равно оставляла дома на несколько дней: — Посачкуешь недельку.

Однажды Танька Капустнова откусила кончик термометра. У Таньки была привычка грызть ручку, когда она задумывалась. Напротив банкеток для ожидания в коридоре висели стенгазеты. Вирусы и микоплазмы. Бациллы и спирохеты. Трихомонады и лямблии. Палочка Коха и реакция Вассермана. Нарисованные плохими фломастерами эллипсы и овалы в чашке Петри — роение смертоносных микробов. «Вымою и съем!» — сообщал кособокий Степашка с плаката, держа в лапах большую, едва не с него самого размером, оранжевую морковку. «Муха села — есть нельзя». Перечеркнутое крест-накрест яблоко.

Танька смотрела, смотрела на настенную агитацию — и вдруг куснула градусник с тупого конца. Она и сама не поняла, что произошло.

Стекло с легким хрустом треснуло, раскрошилось в зубах. Танька с круглыми от ужаса глазами стала выплевывать осколки. Разбитый градусник она машинально положила на край кушетки. На клеенчатое сиденье побежали серебристые шарики. Они были очень красивые, как бусины, блестели и переливались.

Танька кинулась собирать, но шарики делились надвое, натрое, разбегались из-под пальцев и крошечными горошинками утекали на пол.

От фельдшера вышла тетка с флюсом и, ничего не видя перед собой, побрела к выходу.

— Следующий! — донеслось из кабинета.

Очередь была Танькина, но она словно окаменела, застыла, как истукан, и не двигалась с места.

— Нет, что ли, никого?

Тамара выглянула в коридор и увидела бледную Таньку над россыпью ртутных горошин.

— Не трогай, — оценила она ситуацию. — В сторонку отойди.

Танька на ватных ногах пересела на соседний диванчик. Тамара толкнулась в дверь к медсестре:

— Люба, грушу мне, срочно.

— Большую, маленькую? — Медсестра не видела ЧП и не поняла зачем.

— Маленькую давай, выбрасывать все равно.

Тамара склонилась над кушеткой и с помощью резиновой груши стала собирать ртуть. Раз — и шарик, втянутый хоботком, исчезал. Очень ловко. Через несколько минут на сиденье не осталось ни капли. Она заглянула под диванчик и поймала еще несколько убежавших горошин.

— А в мое детство ртутью играли, да, — сказала Люба. — Представляете, у одного мальчика во дворе был такой стеклянный лоток типа противня и банка с ртутью. Мы выливали туда ртуть и гоняли палочками, будто это хоккей. А потом обратно заливали.

— Дозвонись Цареву, попроси, чтобы утилизировать помог. Завтра вместе с анализами передадим. И осколки, Люб, еще нужно собрать. Следующий-то кто? — закончив с устранением последствий, спросила Тамара.

И Танька поплелась в кабинет.

На свадьбы и похороны у нас собирался весь поселок. В просторном институтском буфете-столовой сдвигали столы в большое каре. Со склада химлаборатории приносили неофициально отпущенную начальством канистру спирта; в буфете скупались сардельки, голубцы, солянка, морская капуста и кабачковая икра; плюс каждый приносил снедь из дома — кто лука пучок, кто кило яблок. На стол метались банки маринованных грибов, земляничного варенья, рябинового вина и прочих даров подмосковной природы. По договоренности буфет предоставлял посуду — тарелки, стаканы, бокалы для сока, алюминиевые вилки, — а также разносчицу и судомойку.