— Толь, там не так поется.

— Так, — мотнул челкой Тунцов, не переставая играть.

— Пусть моя еще споет, — не унимался Жорик. — Толь, знаешь эту, хохлацкую… «В саду гуляла, квитки сбирала я…»

— Опять жалобную, — поморщилась Тамара.

— Знаешь?

— Подберем, какие проблемы, — сказал дядя Толя.

И Тамара пошла на второй круг.

— Ишь, распелась! Нашел голосистую! Людям спать надо! Одиннадцать часов! — послышался вдруг истошный Мартынихин голос.

Старуха стояла на балконе в ночной рубашке и в мелких самодельных бигуди. Кто-то из гостей засмеялся.

— Что ты сказала, коза? — Жоркина рука потянулась к пустой бутылке.

— Что слышал, то и сказала. В Скадовск езжайте горланить! У меня давление сто шестьдесят на сто. Ишь, певица нашлась. Песнехорка гребаная!

— Еще одно слово, мать, и я тебя вот этими руками придушу. И петь будем на твоих поминках.

— Это мы еще посмотрим, на чьих поминках.

— Прикуси язык, лярва! — Сжимая в руке метательный снаряд, Жорка медленно поднялся из-за стола.

— Жора, не надо! У нее ружье!

И в этот момент все увидели, что с балкона на них смотрит двустволка.

— А ну убери! — крикнул Жорка.

— Да я тебя, ирода, сейчас кончу! — Старуха сделала короткое движение рукой. За бортиком балкона не было видно, что она делает. Похоже, потянула за спусковые скобы.

Один раз Резник уже заглядывал смерти в глаза. За полярным кругом, в устье Оби, шли полевые работы — изыскания под трассу газопровода. Жорка был помощником начальника отряда. Перед выходными геологи скинулись по рублю и отправили его за водкой — алкоголем приторговывали баржи, стоящие на рейде.

Жорка оттолкнулся от берега, завел мотор, прошел немного — и заглох. Дергал-дергал пускач — бесполезно, не заводится. Из ничего поднялся ветер, пошел снег с дождем. Лодку понесло в море. А тут еще и волна. Жорка сразу сел на весла, чтобы держать лодку носом к ней: если ударит в борт — перевернет. Лодка плоскодонная, казанка, а волна на мелководье короткая и высокая, в отличие от пологой морской.

Не дождавшись Резника ко времени, экспедиция вызвала на поиски вертолет. Но из-за штормовой погоды он мог летать от силы часа полтора и возвращался назад.

Резник греб трое суток. Стер руки почти до костей, хоть и надел полиэтиленовые пакеты. Потерял ориентацию и счет времени — думал только о том, чтобы держать лодку носом к волне. Жорку вынесло на Северный морской путь, когда свои уже перестали искать, и там его подобрал сухогруз. После рейса за водкой к гребцу приклеилось прозвище Тур Хейердал. Хотя история напоминает больше о лягушке, которая сбила масло из молока.

— Ты, бабка, это брось, — глухо сказал Резник. — Что мы тебе такого сделали?

— Порешу, как свиней! — не унималась Мартыниха. — Чтоб вы сдохли, поганые!

Две женщины, сидевшие с краю, вскочили, хотели бежать.

— Ста-ять! Всем стоять! На место!

Дамы, бледные как полотно, опустились на скамью. Мартыниха вошла в опасное пике. Дальше могло случиться что угодно.

— Сейчас, когда я буду кричать, — тихо сказал Жорка невесте, — юркнешь под стол. Одним движением. Быстро. И сгруппируешься. Поняла? Фатой не зацепись.

— Убери, и мы уйдем! Слышишь? Убери, и уйдем.

Тамара соскользнула под стол.

— Никуда ты, щенок, не уйдешь. Разбежался! — Мартыниха хохотала аки дьявол. — А что это красавица наша там потеряла? Да я тебя из-под земли достану, голубка. — Старуха поводила двустволкой туда-сюда, как указательным пальцем.

Люди не сводили глаз с ружья.

— «Иж-12», — сплюнул сквозь зубы дядя Толя.

— Сам вижу, не маленький, — огрызнулся Жорка.

— Деда еёного, знаю я эту пушку. На глухаря вместе ходили. Бьет на сто метров.

До балкона было гораздо меньше.

— А дед где?

— В санаторий уехал.

— Вот вляпались…

Дед Мартынов действительно проходил курс лечения в бронхо-легочном санатории: пятнадцать лет назад он заработал хроническую пневмонию. Тогда, в середине весны, старик возвращался с работы, из геологоразведочной экспедиции. Дорога вела мимо длинного пруда на задах поселка. Летом в нем купались, а зимой ходили по льду до деревни, срезая расстояние.