Лидка Бубенко выразительно глянула на нее поверх очков. Полозова не заметила, у нее у самой минус шесть. Она достала из ридикюля вышитый фиалками платок, высморкалась и продолжила воспитание:

— Одна девочка не убирала иголки в игольницу, иголка упала на пол, девочка на нее нечаянно наступила…

— …и ей отрезали ногу! — зловещим шепотом подсказала Бубенко с первой парты.

— …началась гангрена, и ей отрезали ногу. Вот прямо по колено. Потому что иголки надо сразу на место втыкать.

Авторитета такие разговоры добавляли мало. Полозиха бесила всех — здесь класс был единодушен как никогда. Бубенко подсовывала ей в прическу свалявшиеся с грязью обрывки ниток, когда та склонялась над плитой. Капустнова на перемене выжимала мокрую меловую тряпку в сапоги. Безручкина выливала в цветы пузырьки машинного масла.

Иногда Вера Семеновна пыталась поговорить с нами за жизнь. Но, даже налаживая контакт, она вечно на что-то жаловалась.

— Купила зятю в военторге рубашку. Такая, в целлофановом конверте запечатана, а размер на воротнике указан. Зять первый раз надел, вечером приходит с работы — гляжу, а рубашка вся перекошенная. Я и так, и эдак расправляю. Что такое… Сними, говорю. Рукава друг с другом сложила — один сорок восьмого размера, другой пятьдесят четвертого. Выпорола рукава, обрезала по лекалу который больше — и вшила обратно. Не пропадать же добру. Вот какие сейчас швеи. Такие же неумехи, как вы, еще похлеще.

Или следующее моралите:

— Стою вчера на остановке, жду автобуса. Подходят молодые женщина с мужчиной. Муж и жена, наверное. Ругаются. Вернее, она ругается. Ка-а-ак матом на него понесет! Батюшки-светы! На всю остановку. А парень воспитанный, молодец. Ничего не говорит на улице, молчит. И правильно. Он ей дома все скажет. Ой, как он ей все ска-а-ажет! — И Полозиха потерла руки, воображая, что же он там сделает с этой девицей.

Однажды мне потребовалась помощь Веры Семеновны. Реальная помощь. На заднем школьном дворе, у теплиц, был разбит опытный участок. Выращивалось там что-то неприхотливое: репа, свекла, турнепс — и зачем-то гречиха.

Погожей весенней пятницей Полозиха пригнала нас на делянку и раздала грабли.

— Распределитесь в ряд, чтобы каждой по грядке, — велела она.

Грядки были разными: одни размокшие, другие, на взгорке, наоборот, сухие, как камень. Да еще и неодинаковой длины. Я приметила лучшую и помчалась ее занимать. Но эту же грядку выбрала и Пятакова. Мы прибежали одновременно.

— Моя! — закричали обе в голос.

Никто не хотел уступать: дело принципа. Особенно для меня, после той истории на катке.

И вдруг Пятакова вскинула грабли. Она бы ударила меня, прямо по лицу зубцами, если бы я не успела в ту же секунду вскинуть свои. Грабли скрестились как шпаги.

Весили мы с Пятаковой одинаково, по пятьдесят два килограмма. Но у нее была более выигрышная позиция: она была выше и давила сверху. Если бы я отступила или ослабила руку хоть на мгновение, я бы огребла. В прямом значении этого слова.

Я держала оборону из последних сил. Баланс был опасным: то ближе к моему лицу смещались зубья, то к ее. Земля под ногами проскальзывала, мы кренились вперед-назад.

Полозиха остолбенела. Она замерла как изваяние и с испугом смотрела на нас. И только спустя минуту крикнула:

— Девочки! — и схватила Пятакову за плечи.

А может, мне показалось, что через минуту. Как известно, в непростые моменты жизни время течет совсем по-другому.

У Погосад могло такое случиться на уроке? Ни в жизни. Она излучала настолько плотный, физически ощутимый фон доброты, что в нем угасали любые раздоры. А теперь… Самым нелюбимым уроком стали у меня эти труды.

Школа отмечала Девятое мая. В этот день Полозова пришла на урок нарядная. На планках нового кримпленового пиджака красовались ордена, звенели медали.

— Сегодня у меня памятный день, — сказала она, когда мы расселись. — Война-то когда началась, я совсем молодая была. Девчонка, девятнадцать лет. Как раз накануне выпускной прошел в педучилище. Танцевали в парке до утра, на лодках катались. Пришла домой, в деревню, едва живая. А на следующий день объявляют: война! Радио не у каждого было, председатель собрал всех жителей в клубе и включил. Из динамиков Молотов: «Внимание! Внимание! Правительственное сообщение…» И все бабы реветь… Знаете, как бабы в деревнях ревут? О-о-о… Воем воют. У всех мужья, сыновья. Так мне страшно стало тогда.

Мужчины сразу побежали к сельсовету, на фронт записываться. Многие добровольцами ушли, почти все… А мы с подругой решили пойти в радистки — активисток на курсы набирали в Горький. Долго мы туда ехали на подводе, целый день… Добрались наконец. С утра до вечера морзянку изучали, а по выходным маршировали по городу. Песню строевую пели: «Ты пришла уверенно и просто в круг солдатской жизни фронтовой, девушка в шинели не по росту, боевой товарищ дорогой…»

Отучилась и попала я под Ленинград, на Волховский фронт. При штабе служили, километрах в семи от передовой. В землянках жили, с печками такими железными из бочек.