Соседи относились к ним очень хорошо, уважительно, но все-таки держали некоторую дистанцию. Со временем Лэя стала понимать, что это было просто уважение к образованности и воспитанности родителей, чего недоставало простым работягам и вызывало у них стеснение в общении с семейством Альк. Однако между соседскими детьми такой дистанции не было, даже наоборот, Лэя была единственной обладательницей настоящего лонка — а это получше любой игрушки или домашнего зверька.

«Кстати, где пропадает этот проказник? — Лэя очнулась от воспоминаний и приподнялась на локте, глядя вокруг. — Где-то по лесу слоняется. Не натворил бы чего опять!»

Валяться без дела надоело, а рядом плескалась уже по-летнему теплая вода. Лэя подбежала к берегу, замерла на минутку, придерживаясь за ветку дерева, и глянула на отражение в гладкой поверхности. Какая же девушка не воспользуется возможностью хоть на мгновение взглянуть на себя? Вода, конечно, не зеркало, но много и не надо, чтобы полюбоваться стройным телом, покрытым атласом короткой коричневато-золотистой шерстки, темной на спине и переходящей в белую спереди. Она повернулась, любуясь на себя в профиль: да, ее маленький хвостик вполне может свести с ума любого мужчину-сэйла. Да еще если учесть, на какой стройной и соблазнительной фигурке он расположен!

Пока никто не видит, она могла себе позволить полюбоваться собой. Девушка приблизила лицо к воде. Шея спереди и подбородок тоже были белые, а на щеках шерстка становилась золотистой и совсем пропадала ближе к прямому точеному носу и выразительным губам. Она внимательно посмотрела на отражение своих больших, слегка вытянутых к вискам, изумрудных глаз с вертикальными зрачками и кокетливо моргнула густым опахалом ресниц.

Юная прелестница осталась довольна: темные брови красиво контрастировали с белыми веками, а голову украшала шикарная грива золотисто-коричневых с легким оттенком красной меди волос. Лэя была достаточно взрослой, чтобы понимать, насколько красива. Она уже не раз замечала, как у юношей перехватывало дыхание при виде ее стройной и сильной фигуры. А когда им доводилось заглянуть в ее изумрудные глаза, они навсегда лишались покоя.

Поэтому, стараясь не волновать окружающих, как мужчин, так и ревнивых женщин, она носила легкий сарафан, хотя крестьянки обычно пренебрегали такой одеждой — зачем одеваться, если и так тепло? Другое дело — наряды знати и богатеев — они служили больше для демонстрации благосостояния, чем для прикрытия тела.

Любуясь своим отражением в воде, Лэя вдруг получила сильный толчок в спину и упала в пруд прежде, чем сумела хоть что-то сообразить. Вынырнув из воды, она увидела знакомые круглые глаза, невинно уставившиеся на нее, как будто ничего не произошло.

— Ах ты негодник! Хлюп! Я же могла удариться и утонуть!

— Не-а! Ты здесь каждый день тонешь — и все никак не можешь этого сделать. Еще скажи, что не собиралась купаться. — Глаза-пуговицы ехидно сощурились.

Перед Лэей корчил рожицы ее дорогой, любимый личный лонк — друг и вечный ребенок, защитник и проказник в одном лице. Это смешное и шустрое существо, покрытое бурой шерстью, было чуть выше пояса Лэе. Круглые уши, глаза и темная кнопка носа делали его уморительно забавным. Даже когда лонк грустил, казалось, что он прикидывается и готовит очередную проказу.

Лонки были вторым разумным видом помимо сэйлов. Они уступали в сообразительности своим хозяевам, будучи неспособными к чтению или письму. К счастью, вместо того чтобы уничтожить лонков, сэйлы поняли, что из них получаются лучшие друзья, и считали их чем-то вроде священных созданий. А лонки платили за это преданностью, привыкая к одному хозяину, смена которого для них была равносильна смертному приговору.

Позволить себе взять в семью лонка могли только очень состоятельные сэйлы. Лонков было мало. В лесах жили их дикие племена, но очень немногочисленные, так как маленький народец не мог успешно противостоять крупным хищникам. Те же, что жили с сэйлами, так сильно привязывались к хозяевам, что не образовывали пар и, соответственно, не имели детей. Только иногда, когда в одной семье сэйлов жила пара разнополых лонков, они могли заводить потомство, и тогда уж старались за других, производя по ребенку в год.

К четырем-пяти годам лонки почти достигали потолка своего развития, как физического так и умственного, оставаясь на всю жизнь на уровне пяти-семилетнего ребенка-сэйла. Обычно в это время они уходили из семьи и встречали своего будущего хозяина. Если хозяин им нравился, то через некоторое время лонка нельзя было больше разлучить с ним надолго. Иначе тот впадал в депрессию, часто оканчивающуюся летальным исходом, от которого его могла спасти только особь противоположного пола. То есть альтернативой было только создание новой семьи. Лонки жили почти столько же, сколько и сэйлы. Поэтому такой друг, слуга и ребенок зачастую для хозяина становился самым близким существом на свете.

Догнав по росту единственного старшего братика, Лэя сообразила, что братик вовсе и не братик, а ее личный лонк. Позже она заметила, что ни у кого в округе не было такого друга-игрушки, даже у ее родителей. Это заставило девочку задуматься. Как-то деревенские ребята, рассевшись стайкой на обочине дороги, стали наперебой хвастать, у кого какой братик или сестричка. Когда дошла очередь до нее, одна девочка, махнув рукой, заявила:

— А у Лэйки нет ни братьев, ни сестер!

На что один мальчишка постарше ответил: