— Нужды аббатства священны, ты что, не понимаешь? — рассердилась тетка. — Монахи служат Богу! По сравнению с этим жизнь горожан несущественна.

— И Годвин в это верит?

— Разумеется.

— Этого я и боялась.

— Ты не считаешь долг аббата священным?

На это у Керис не нашлось ответа. Девушка пожала плечами, и Петронилла вышла победительницей. Обед был вкусный, но спорщице не очень хотелось есть. Как только закончили, она собралась из-за стола:

— Схожу к Питеру Красильщику.

— Собираешься дальше тратить? — вскинулась Петронилла. — Ты уже отдала Марку Ткачу четыре шиллинга из отцовских денег.

— Да, но сукно стоит на двенадцать шиллингов дороже шерсти. Я заработала восемь шиллингов.

— Нет, не заработала. Ты его пока не продала.

Тетка высказала то, чем и сама Керис терзалась в минуты сомнений, но девушка закусила удила.

— Продам, и уж точно продам, если выкрасить его в красный.

— И сколько берет Питер за покраску и сукноваляние четырех узких дюжин?

— Двадцать шиллингов, но красное сукно стоит вдвое дороже; выйдет еще двадцать восемь шиллингов.

— Если продашь. А если нет?

— Продам.

— Оставь, — осадил Эдмунд Петрониллу. — Я разрешил ей сделать эту попытку.

Шериф графства жил в замке Ширинга на высоком холме. У подножия холма на рыночной площади стояла виселица. Осужденных на телеге свозили на казнь из замка и вешали перед церковью. Здесь же, между зданием гильдии и большой деревянной Шерстяной биржей, чуть в стороне от епископского дворца и нескольких таверн, проходила местная ярмарка.

В этом году из-за несчастья в Кингсбридже в Ширинге разбили намного больше лотков, чем обычно, — они растеклись и по улицам, отходящим от площади. Эдмунд на десяти телегах привез сорок мешков шерсти, а к концу недели мог при необходимости подвезти еще.

Но, к горькому разочарованию Керис, необходимости в этом не было. В первый день отец продал десять мешков, затем вообще ничего, а в самом конце недели еще десять, опустив цену ниже той, что платил сам. Дочь не помнила отца таким подавленным. Свои четыре рулона невзрачного коричневато-красного сукна она разместила на его лотке и в течение недели ярд за ярдом продала из них три.

— Смотри на это так, — размышляла девушка в последний день ярмарки. — До этого у тебя был мешок непроданной шерсти и четыре шиллинга. Теперь у тебя тридцать шесть шиллингов и рулон сукна.

Пытаясь подбодрить отца, сама Керис еле держалась. Она, где могла, хвасталась, что продала сукно. Ее попытку нельзя, конечно, назвать полным крахом, но уж никак и не триумфом. Если не смогла продать сукно с доходом, значит, не решила проблемы. Что же делать? Молодая торговка пошла поглядеть другие лотки.

Лучшее сукно, как всегда, привезли из Италии. Керис остановилась у Лоро Фиорентино. Торговцы сукном, как Лоро, не покупали шерсть, хотя зачастую тесно работали с теми, кто покупал. Девушка знала, что Лоро передавал деньги, полученные в Англии, Буонавентуре, который обычно расплачивался ими с английскими купцами за грубую шерсть. Затем, когда шерсть попадала во Флоренцию, семейство Буонавентуры продавало ее и с процентами возвращало заем семейству Лоро. Таким образом, никто не рисковал, перевозя по Европе бочонки с золотом и серебром. На лотке Фиорентино дочь Эдмунда увидела всего два рулона сукна, но таких ярких цветов, каких в Англии добиваться не умели.

— Это все, что вы привезли? — спросила она.

— Ну что вы. Остальное распродано.

Девушка удивилась.

— Л все жалуются.

Торговец пожал плечами.

— Тонкое сукно всегда можно продать.

В голове Керис зашевелились неясные пока мысли.

— Сколько стоит этот алый?

— Всего семь шиллингов за ярд, мистрис.

В семь раз дороже бюро.

— И кто же может себе это позволить?

— Епископ купил много красного, леди Филиппа — немного синего и зеленого, кое-что — дочери городских пивоваров и пекарей, леди, лорды из окрестных деревень… Богачи не переводятся даже в трудные времена. Этот ярко-красный цвет очень вам подойдет. — Быстрым движением Лоро размотал рулон и накинул край Керис на плечо. — Чудесно. Глядите, на вас все уже смотрят.

Девушка улыбнулась.

— Понятно, почему вы столько продали. — Молодая торговка вернула Фиорентино ткань — очень плотного переплетения. У нее уже был любимый плащ из итальянского алого сукна, доставшийся от матери. — Каким красителем ваши добиваются такого цвета?

— Краппом, как и все остальные.

— Но почему он такой яркий?

— Это не секрет. Добавляют квасцы. Цвет становится ярче и не линяет. Одежда такого цвета всегда будет вас радовать.