— Это скорее всего Опиталь-де-Сёр, — обрадовалась Керис. — Слава Богу.

По мере приближения к обители она поняла, как привыкла к монастырской жизни, и, спускаясь по холму, поймала себя на том, что ждет ритуального омовения рук, молчаливой трапезы, постели с наступлением темноты и даже сонной мирной утрени в три часа ночи. После всего, что она сегодня увидела, надежные серые камни просто тянули к себе, и монахиня пустила Блэкки рысью.

Странницы не видели ни души — но не будет же в маленькой деревне сутолоки, как в большом аббатстве Кингсбриджа. Однако в это время суток из кухонного очага, над которым готовится вечерняя трапеза, все-таки должен бы виться дымок. И все же чем дальше, тем больше Керис бросались в глаза зловещие признаки; уныние поглотило ее. Церковь оказалась без крыши, окна стали похожи на пустые глазницы — ни ставен, ни стекол. Каменные стены кое-где почернели. Жуткая тишина: ни колоколов, ни выкриков конюхов или поварят. Придержав пони, монахиня с ужасом поняла, что здесь никого нет. Монастырь сожгли, как и деревню. Каменные стены уцелели, крыши рухнули, все деревянное сгорело, а стеклянные окна от жара полопались. Мэр, словно не веря своим глазам, спросила:

— Они сожгли женский монастырь?

Керис тоже была потрясена. Она не сомневалась, что наступающие армии всегда щадят церкви и монастыри. Говорили, это железный закон. Командиры будто бы немедленно расстреливали солдат, осквернивших священное место. Керис верила этому безусловно.

— Вот тебе и рыцарство, — прошептала она.

Обе спешились и осторожно прошли мимо обгоревших балок и гор мусора к жилым помещениям. Возле кухни Мэр вскрикнула:

— Боже, что это?

Ответ был очевиден:

— Мертвая монахиня.

На земле лежало нагое тело с подстриженными по-монашески волосами. Каким-то образом оно уцелело в огне. Монахиня погибла с неделю назад. Птицы уже выклевали глаза, а лицо обглодали звери. Груди были срезаны. Мэр еле слышно спросила:

— Это англичане?

— Уж наверно, не французы.

— Но ведь вместе с нашими солдатами сражаются иностранцы, правда? Валлийцы, германцы. Вероятно, это они.

— Все воины состоят на службе у нашего короля, — угрюмо ответила Керис. — Эдуард привел их сюда. За все, что делают они, ответственность несет монарх.

Странницы не могли оторвать глаз от жуткого зрелища. Изо рта погибшей монахини выползла мышь. Мэр вскрикнула и отвернулась. Керис обняла ее.

— Успокойся, — жестко велела она и, пытаясь утешить, погладила спутницу. — Давай-ка выбираться.

Путешественницы вернулись к пони. Керис подавила в себе желание похоронить монахиню. Если они задержатся, то застрянут до ночи. Но куда же идти? Путницы рассчитывали провести ночь здесь.

— Поехали к старухе под яблоней, — решила она. — Ее дом единственный сохранился из всех, что мы видели после Кана. — Целительница с беспокойством посмотрела на заходящее солнце: — Если поторопимся, успеем до темноты.

Странницы подстегнули уставших пони и двинулись обратно. Прямо перед ними солнце быстро опускалось к горизонту. Когда монахини подъехали к дому под яблоней, угасали последние лучи.

Старуха очень им обрадовалась, рассчитывая, что добрые сестры поделятся едой, что те и сделали, поужинав в темноте. Хозяйку звали Жанной. Дрова кончились, однако ночь была теплой, и три женщины свернулись рядышком под одеялами. Не вполне доверяя хозяйке, седельные сумки с едой монахини положили под себя.

Керис долго не могла уснуть. Она радовалась, что после долгой задержки в Портсмуте за последние два дня они так много проехали. Епископ Ричард, без сомнения, заставит Годвина вернуть деньги. Он не образец праведности, но не зашорен и по-своему хоть и вяло, но справедлив. Во время того суда над ней аббат все же не сумел добиться нужного ему приговора. Монахиня была твердо уверена, что ей удастся убедить Ричарда написать главе Кингсбриджского монастыря письмо с требованием продать братское имущество и вернуть украденное золото.

Но ее беспокоил предстоящий путь. Предположение, что солдаты не трогают монахинь, не подтвердилось. Увиденное в монастыре не оставляло никаких сомнений. Им нужно переодеться. Проснувшись на рассвете, врачевательница спросила у Жанны:

— У вас осталась одежда внуков?

Старуха открыла деревянный сундук:

— Берите что хотите. Все равно некому отдавать.

Потом взяла ведро и отправилась за водой. Керис перебрала одежду в сундуке. Жанна не попросила денег. После гибели стольких людей одежда почти ничего не стоила. Мэр спросила:

— Что ты задумала?

— Монахини подвергаются опасности. Мы станем пажами мелкого вассала — Пьера, господина Лоншана из Бретани. Пьер — распространенное имя, а селений под названием Лоншан тоже должно быть немало. Господин попал в плен к англичанам, и госпожа послала нас разыскать его и договориться о выкупе.

— Хорошо, — ответила заинтригованная спутница.

— Жилю и Жану было четырнадцать и шестнадцать, так что их одежда должна нам подойти.

Керис достала тунику, штаны-чулки и накидку с капюшоном, все тускло-коричневого некрашеного сукна. Мэр подобрала похожую одежду зеленого цвета, только туника оказалась с короткими рукавами, и монахиня разыскала нижнюю рубашку. Мужчины в отличие от женщин носили нижнее белье, но Жанна, к счастью, с любовью постирала льняные веши погибших внуков. Обувь решили оставить: практичные башмаки монахинь не отличались от мужских.